Эгоистъ, думающій объ одномъ только себѣ, не интересующійся ничѣмъ, кромѣ собственнаго благополучія, все готовый принести ему въ жертву -- и самъ ни въ комъ не возбуждалъ онъ участья. Не было у него ни друга, ни близкаго человѣка, никогда ни отъ кого не слыхалъ онъ слова сочувствія и не съ кѣмъ было ему поговорить откровенно, не таясь и не скрываясь, а при постоянныхъ неудачахъ такъ мучительно требовалось хоть передъ кѣмъ-нибудь да излить накопившуюся горечь... А передъ кѣмъ? Одна только мать и любитъ его, да развѣ ей скажешь, развѣ пойметъ она? Она такъ рада, что онъ кончилъ курсъ, пристроился къ дѣлу, живетъ въ довольствѣ, такъ искренно считаетъ его счастливымъ и такъ гордится имъ...
Все это страшно озлобило его. Подъ вліяніемъ своихъ неудачъ, а также и тусклой, однообразной, одинокой своей жизни, онъ еще болѣе зачерствѣлъ; послѣднее, что еще было въ немъ хорошаго, стушевалось и замерло, а все дурное, напротивъ, развилось въ той же степени. Онъ сдѣлался кислымъ, раздражительнымъ, придирчивымъ, злымъ, особенно въ домашней жизни. Широкій потокъ людской жизни интересовалъ его все менѣе и менѣе, истина, добро, прогрессъ -- для него это стали пустыя, ничего ему не говорившія слова, чужое счастье возбуждало въ немъ зависть и злобу, и единственно лишь злобныя сплетни да вѣсти про всякія непріятности и несчастья, съ кѣмъ бы ни случались эти несчастья -- онѣ лишь и занимали, и радовали его. Никѣмъ не любимый, никого и ничего не любя, всему на свѣтѣ чужой, уныло бродилъ онъ среди людей, словно мертвецъ, лишенный могильнаго покоя.
Когда онъ проснулся на слѣдующее утро, такую тоску почувствовалъ онъ, такъ скучно показалось ему въ тихомъ домѣ его матери, что первой его мыслью было, какъ бы поскорѣе отсюда уѣхать. И какъ досадовалъ онъ на себя, что вздумалось ему заѣзжать въ Нагорное! Но радость и счастье матери были такъ искренни и выражались такъ трогательно и тепло, что обезоружили даже и его: не сказалъ онъ ей, что хочетъ скоро уѣхать и отложилъ это до завтрашняго дня.
А мать не знала, чѣмъ только украсить ему его пребываніе въ ея домѣ. Все сдѣлала она, чтобы ему было поудобнѣе и потеплѣе и чтобы накормить его повкуснѣе. Чувствуя, что не очень-то весело ему съ нею вдвоемъ, она позвала къ обѣду всѣхъ своихъ знакомыхъ, т. е. Марью Васильевну съ дочерью и о. Павла съ семьей. Болѣе ничего уже не могла она сдѣлать.
Нечего и говорить, съ какимъ восторгомъ было принято ея приглашеніе: и у о. Павла, и у Башкѣевыхъ тотчасъ же пошли торопливыя приготовленія, всѣ хотѣли блеснуть передъ пріѣзжимъ человѣкомъ и показаться ему настоящими свѣтскими людьми. Самъ о. Павелъ расчесалъ и расправилъ свои вѣчно заплетенные въ косичку жидкіе волосы и сверхъ сѣраго подрясника надѣлъ еще коричневую люстриновую рясу, въ которую облекался единственно лишь, когда случалось ему являться къ архіерею, отвозя къ нему на ревизію церковныя книги: въ самомъ Нагорномъ никогда еще не видали ни одного архіерея. Попадья достала изъ сундука зеленое клѣтчатаго канауса платье, сшитое еще къ ея сватьбѣ и затѣмъ еще разъ перешитое по модѣ начала 60-хъ годовъ, когда матушка была еще молода и любила пофрантить. Катерина Павловна тоже разрядилась въ пухъ въ самое свое парадное, не очень еще старое, красное съ цвѣточками барежевое платье и съ помощью налѣпленныхъ на себя ленточекъ, бантиковъ, поясковъ, шарфиковъ и т. д. являла собою полную коллекцію всѣхъ существующихъ и даже не существующихъ въ природѣ колеровъ. Такъ разряженные, отправились они къ Носовымъ еще въ первомъ часу, хотя въ запискѣ своей Анна Николаевна и писала, что обѣдъ будетъ въ три, часъ для Мыса Доброй Надежды не обѣда, а ужъ вечерняго чая. Встрѣченное хозяевами въ залѣ, послѣ церемонныхъ раскланиваній все семейство прослѣдовало въ гостинную и чинно здѣсь разсѣлось по кресламъ. Дамы такъ упорно принялись тутъ молчать, что ни у одной изъ нихъ никакими силами не могла Анна Николаевна вытянуть ничего, кромѣ: да или, сказанныхъ къ тому же торопливымъ и испуганнымъ какимъ-то полу-шопотомъ, и наконецъ оставила ихъ въ покоѣ, чему обѣ онѣ страшно обрадовались. 0. Павелъ напротивъ, онъ хотѣлъ не ударить въ грязь лицомъ передъ гостемъ и поддержать свое званіе образованнаго человѣка, и завелъ съ Иваномъ Осиповичемъ глубокомысленный и весьма для себя не легкій разговоръ, разумѣется, о политикѣ и о предстоящей войнѣ. Началось съ того, что онъ съ похвалой отнесся къ желанію Ивана Осиповича добровольно придти на помощь отечеству и всему православію въ трудную минуту борьбы, а затѣмъ Ивану Осиповичу пришлось выслушать такія хитроумныя политическія догадки, такіе планы кампаніи и изгнанія изъ Европы не только турокъ, но и нѣмцевъ съ англичанами, что съ большимъ лишь трудомъ удерживался онъ отъ смѣха. Подъ конецъ его даже заинтересовалъ этотъ полу-одичавшій въ деревнѣ попъ и онъ нарочно уже сталъ вызывать его на тотъ или другой разговоръ: о. Павелъ вездѣ старался найтись и сказать что-нибудь глубокомысленное, и потъ градомъ катилъ съ бѣдняка отъ этихъ усилій. Но съ какимъ зато вниманіемъ всѣ слушали самого Ивана Осиповича, съ какой вѣрой принимали каждое его слово...
Такъ прошло часа полтора. На языкѣ Мыса Доброй Надежды проводить такимъ образомъ время называется веселиться.
Башкѣевы тоже готовились къ торжеству. Сама, впрочемъ, Марья Васильевна ограничилась лишь тѣмъ, что надѣла обычное свое черное кашемировое платье-капотъ, покойное и просторное, которое всегда носила по воскресеньямъ и праздникамъ: наряжаться она давно уже отвыкла. Но Наденька одѣвалась старательно: одна мысль, что ее увидитъ не обитатель Нагорнинскаго захолустья, а человѣкъ общества, понимающій толкъ въ туалетахъ, эта мысль вернула ей весь ея вкусъ, совершенно оставленный ею въ деревнѣ. Невольно вспомнилось ей былое, то чудное время, когда красотой и граціей такъ плѣняла она губернскую молодежь -- и какъ пріятно было ей одѣваться и прихорашиваться!.. Правда, платье ея, сшитое еще при жизни отца, было и не первой свѣжести, немного даже старомодно, но стройная, затянутая въ дорогой корсетъ, къ лицу причесанная и одѣтая, она все-таки выглядывала въ немъ не какой-нибудь захолустной поповной, а кокетливой и хорошенькой барышней.
День былъ ясный, но морозный и съ вѣтромъ. Отъ Башкѣевыхъ до Носовой было около версты, и Марья Васильевна велѣла заложить лошадь; кромѣ розвальней, другихъ саней у нея не было, и вотъ въ эти-то розвальни, на прикрытое старымъ ковромъ сѣно, усѣлась нарядная Наденька, и даже странно было видѣть ее въ подобномъ экипажѣ...
Когда онѣ подъѣхали къ дому Анны Николаевны, Иванъ Осиповичъ, еще въ воротахъ ихъ увидѣвшій, бросился на крыльцо высаживать дамъ. Но прежде даже, чѣмъ онъ успѣлъ сбѣжать съ крыльца, легкая Наденька уже выпорхнула изъ саней и стояла передъ нимъ въ бархатной куньей своей шубкѣ, съ красивой мѣховой шапочкой на головѣ, съ блестящими глазками, разрумяненная морозомъ и еще болѣе отъ этого хорошенькая. Мелькомъ лишь взглянулъ онъ на нее, бросившись высаживать Марью Васильевну, но и этого довольно было для него, чтобы разглядѣть дѣвушку.
Пока вытащенная изъ розвальней Марья Васильевна благодарила его за любезность, нѣсколько разъ повторяя, что напрасно это онъ безпокоился и въ такой морозъ вышелъ на улицу даже и безъ шапки, онъ искоса все поглядывалъ на спокойно стоявшую возлѣ Наденьку. Красота ея и, главное -- вся изящная ея фигурка поразили его тѣмъ болѣе, чѣмъ менѣе ожидалъ онъ встрѣтить что-либо подобное въ Нагорномъ.