-- Люби его, дочь моя, люби, какъ онъ тебя любитъ, иначе грѣхъ, великій грѣхъ будетъ на душѣ твоей, шептала старуха, цѣлуя Наденьку.
-- Я буду любить его, шопотомъ же отвѣтила смущенная дѣвушка.
У Марьи Васильевны былъ уже въ сборѣ весь beau-monde. О. Павелъ, матушка, Катерина Павловна -- всѣ разряженные, какъ въ Свѣтлый праздникъ, встрѣтили жениха и его мать и стали поздравлять ихъ. Наденька стояла возлѣ жениха и съ радостной улыбкой принимала эти поздравленія.
Теперь ихъ новыя отношенія допускали уже нѣкоторую короткость, и Иванъ Осиповичъ воспользовался этимъ. Онъ сидѣлъ возлѣ невѣсты, любовался ею, держалъ ее за руку, цѣловалъ эту руку, уходилъ съ Наденькой изъ комнаты, и развеселившаяся Наденька мило и съ улыбкой всему покорялась. Хотѣлъ-было онъ и поцѣловать ее, но это его намѣреніе такъ смутило Наденьку, что предпріятіе не удалось, и пришлось ограничиться однимъ только цѣлованіемъ руки.
Но за ужиномъ, взявъ стаканъ кваса (вина у Марьи Васильевны и въ заводѣ не было) и попробовавъ его, о. Павелъ вдругъ скорчилъ гримасу и воскликнулъ:
-- Горько!..
Его поддержали матушка и Катерина Павловна. Насилу уговорили Наденьку поцѣловать жениха, что она сдѣлала, вся покраснѣвъ отъ стыда и неловкости: это былъ еще первый полученный ею въ жизни поцѣлуй, и устремленные на нее взгляды всѣхъ ужинавшихъ еще болѣе смущали ее. Не было тутъ за ужиномъ охотниковъ дѣлать сравненія и выводы, а то невольно пожалѣли бы молодую, красивую дѣвушку, когда при всѣхъ цѣловалъ ее высокій, длинный, некрасивый женихъ съ желтымъ, худымъ лицомъ, съ плотоядно-заблестѣвшими маленькими глазками, выставивъ впередъ свои отвратительные зубы и крѣпко обхвативъ ее у груди длинными, костлявыми своими руками. Мало красоты и поэзіи было въ этомъ первомъ ея поцѣлуѣ, и дѣйствительно, такое гадкое впечатлѣніе произвелъ онъ на Наденьку, что если бы только умѣла она думать и отдавать себѣ отчетъ въ своихъ впечатлѣніяхъ, то, навѣрное, тутъ же поспѣшила бы отказать жениху. Но смущенная Наденька, когда она оправилась отъ этого смущенія, она все уже забыла.
X.
Мясоѣдъ въ томъ году былъ короткій: въ концѣ уже января начиналась масляница и потому сватьбой торопились. Всего нѣсколько дней побыла Наденька невѣстой, оглянуться, одуматься не успѣла она, какъ вотъ уже въ бѣломъ, наскоро сшитомъ кисейномъ платьѣ, въ старыхъ материнскихъ цвѣтахъ и подъ ея же кружевнымъ вуалемъ стоитъ она передъ аналоемъ. Вѣнчалъ, разумѣется, о. Павелъ. Сватьба была тихая, скромная -- къ иной и не успѣли бы изготовиться въ такое короткое время. Изъ церкви всѣ отправились къ Аннѣ Николаевнѣ, у которой былъ обѣдъ, состоявшій изъ жирнѣйшаго бульона съ слоенымъ очень хорошимъ пирогомъ, въ конецъ разваренной аршинной стерляди, до безобразія раскормленной индѣйки и пирожнаго "крэмъ". Послѣ этого обѣда, въ заключеніе котораго торжественно, одна за другой, были поданы двѣ бутылки шампанскаго, Наденька переодѣлась и стала прощаться. Заплакала мать, прощаясь съ нею, но громче и горьче всѣхъ зарыдала Катерина Павловна: съ отъѣздомъ Наденьки она теряла сестру, товарища, друга, и снова оставалась одна съ доживающими свой вѣкъ стариками. Долго, рыдая, цѣловалась она съ взволнованной Наденькой и не могла отъ нея оторваться, умоляя Наденьку не забывать ея и писать ей. Съ своей стороны она горячо клялась, что будетъ помнить и любить ее до могилы. Наденька отзѣчала ей такими же клятвами.
Наконецъ перестала Катерина Павловна цѣловать Наденьку и, вся въ слезахъ, упала она на диванъ. И для бѣдной дѣвушки даже и брачный этотъ праздникъ, о которомъ она такъ мечтала, къ которому столько готовилась и который долженъ бы навѣки остаться въ ея памяти, какъ самая свѣтлая звѣзда на тускломъ ея небосклонѣ -- даже и онъ былъ омраченъ и уничтоженъ глубокимъ, истиннымъ горемъ.