Сѣли Иванъ Осиповичъ съ Наденькой въ сани, зазвенѣлъ колокольчикъ, понеслись кони по селу, промчались мимо покосившагося домика Марьи Васильевны, выѣхали въ поле и пропали изъ виду въ снѣжной дали. Позади остался Мысъ Доброй Надежды, Нагорное тожъ, и всѣ безхитростные тамошніе люди, и вся тамошняя тихая жизнь.
Быстро смѣнялись на станціяхъ лошади, санная дорога была чудная, и полтораста верстъ проѣхали въ какихъ-нибудь 12 часовъ. Заботливо укутанная мужемъ, Наденька пригрѣлась въ углу кибитки и продремала такъ все время. Полусонныя мечты ея невольно уносились назадъ, въ Нагорное, она еще чувствовала себя тамъ -- и вотъ вдругъ замелькали передъ ней знакомые улицы и дома, тѣ улицы и дома, гдѣ протекло ея дѣтство, гдѣ она когда-то блистала и веселилась, и не то съ радостью, не то съ недоумѣніемъ оглядывалась она кругомъ.
Отдохнувъ въ гостинницѣ, двинулись они далѣе уже по желѣзной дорогѣ, и на пятыя лишь сутки добрались наконецъ до мѣста, гдѣ предстояло имъ жить.
Это былъ одинъ изъ ничтожнѣйшихъ южныхъ городковъ, даже имя котораго, Комаровъ, никому почти не было дотолѣ извѣстно. Теперь близость къ театру войны выдвинула городокъ на первый планъ. Вокругъ него расположились войска, въ немъ поселились генералы съ своими адъютантами и штабами; офицеры, служащіе въ Красномъ Крестѣ, доктора, интендантскіе чиновники, разные войсковые прихвостни, пріѣзжающіе изъ Россіи, возвращающіеся въ Россію -- весь этотъ пестрый сбродъ составлялъ временное, блестящее и шумное населеніе скромнаго городка.
Тутъ, въ небольшой квартирѣ, отведенной доктору рядомъ съ госпиталемъ, поселились Носовы. Вначалѣ супружеской ихъ жизни Иванъ Осиповичъ былъ въ полномъ смыслѣ этого слова рабомъ своей жены. Ласкать ее, баловать, исполнять всѣ малѣйшія ея прихоти, забавлять ее, постоянно думать о ея удобствахъ и покоѣ -- это было наслажденіемъ для него, и, повидимому, Наденькѣ нечего было и желать ничего лучшаго. Но кабы только это, а то вмѣстѣ съ тѣмъ онъ не жалѣлъ ни поцѣлуевъ, ни ласковыхъ словъ, онъ требовалъ того же и отъ нея, находилъ, что она недостаточно съ нимъ ласкова, безпрестанно приставалъ къ ней съ этимъ, то страстно моля, то грубо требуя горячихъ поцѣлуевъ, ласковыхъ взглядовъ и увѣреній въ любви, и молодая женщина принуждена была всячески ублажать своего повелителя. А мужъ не только не нравился ей, но съ каждымъ днемъ все хуже и гаже его находила она, особенно въ минуты возбужденія подъ вліяніемъ ея близости и вынужденныхъ поцѣлуевъ. Въ эти минуты, съ жадной улыбкой на некрасивомъ лицѣ, съ блестящими, возбужденными глазами -- просто отвратительнымъ казался онъ ей тутъ и съ какимъ восторгомъ прогнала бы она его отъ себя!.. А къ тому же первое гадкое впечатлѣніе, произведенное на нее первымъ его поцѣлуемъ, оно не забылось, и еще болѣе отвратительными дѣлало оно для нея всѣ его ласки... Но отказаться отъ этихъ поцѣлуевъ и ласкъ не было возможности, ибо за малѣйшее проявленіе холодности онъ допекалъ ее мелочными сѣтованіями на ея холодность, на ея нелюбовь къ нему, на свою несчастную долю, и цѣлыми часами, не переставая, долбилъ онъ ей это, перемежая свои упреки описаніями собственной пламенной къ ней любви, каковыя описанія подкрѣплялъ и доказывалъ новыми и новыми поцѣлуями. Все это такъ мучительно дѣйствовало на Наденьку, что, скрѣпя сердце, рѣшалась она подчиняться всѣмъ требованіямъ мужа, лишь бы только отсталъ онъ съ безконечными своими упреками и повтореніями одного и того же и хотя на минутку далъ бы ей вздохнуть.
Другого средства защиты, кромѣ вынужденной ласки, не находила Наденька, и молча покорялась она своему горю. Въ одномъ лишь крайнемъ ея легкомысліи и было ея спасеніе въ эти дни. Тяжело, мучительно переживала она часы своего супружескаго якобы счастья, тѣмъ болѣе мучительно, что совершенно безпомощною видѣла она себя во власти врага и только и оставалось ей, что подчиняться всѣмъ его прихотямъ; но зато въ немногія спокойныя минуты, лишь только отставалъ отъ нея мужъ, Наденька тотчасъ же все забывзла, всей душой наслаждаясь недолгимъ своимъ спокойствіемъ. Лучшими часами ея дней были тѣ часы, которые мужъ проводилъ въ госпиталѣ; на бѣду ея, война еще не начиналась, въ госпиталѣ было сравнительно мало работы и Иванъ Осиповичъ рано возвращался домой.
-- Хоть бы скорѣй ужъ начинали эту противную войну! невольно каждый разъ думала Наденька, видя возвращающагося изъ госпиталя мужа. Впрочемъ, долго раздумывать было ей некогда; она поскорѣе должна была принять веселый видъ и устроить возможно радостную улыбку для встрѣчи мужа: плохо пришлось бы ей, не сдѣлай она этого...
Прошелъ мѣсяцъ, другой, третій. Наденька перестала быть новинкой для Ивана Осиповича, онъ приглядѣлся къ ней, уже не возбуждалъ его такъ одинъ видъ ея красоты -- и его страсть къ женѣ или, вѣрнѣе, къ ея тѣлу немного улеглась. Его чувство къ ней приняло болѣе покойный, но еще болѣе неудобный для Наденьки оборотъ. Прежде Иванъ Осиповичъ весь былъ поглощенъ любовью къ ней и порой все забывалъ, наслаждаясь своей любовью и обожаніемъ любимой женщины. Теперь же, болѣе холодный, еще болѣе огня и страсти сталъ онъ требовать отъ жены; теперь сама должна была она расшевеливать и разгорячать его, иначе же приходилось ей испытывать всю тяжесть его злобнаго, сухого, эгоистическаго сердца. Онъ уже пересталъ за ней ухаживать и угождать ей, взамѣнъ требуя, чтобы она за нимъ ухаживала и угождала бы ему, чтобы она развлекала и забавляла его и неусыпно бы о немъ заботилась. И по цѣлымъ часамъ приходилось ей играть съ нимъ въ ненавистный ей пикетъ, она должна была съ восторгомъ и благоговѣйнымъ вниманіемъ выслушивать его идеи о будущемъ славянства или читать ему вслухъ газеты, книги и даже медицинскіе журналы, въ то время, какъ онъ покуривалъ сигару, лежа на диванѣ и по глоткамъ отхлебывая его же самою по его вкусу приготовленный для него кофе. Никогда и въ помышленіи даже не имѣя, что у нея можетъ быть своя жизнь и свои желанія, за малѣйшее небреженіе къ его особѣ и къ долженствующему окружать эту особу комфорту онъ отплачивалъ язвительными упреками, жалобами, длинными надоѣдливыми поученіями, а подчасъ, когда бывалъ не въ духѣ, такъ и криками, и даже бранью, на женѣ вымещая всю скуку своего безцѣльнаго существованія. Наденька молчала и бралась за единственное свое средство, притворной лаской и любовью стараясь обезоружить мужа. Это почти всегда ей удавалось. Но часто не въ силахъ была она сдержаться и начинала плакать, а Иванъ Осиповичъ раздражался еще болѣе, ругался, швырялъ все, что ни попадало подъ руку, кричалъ на жену, чтобы не смѣла плакать и злиться. Истощивъ наконецъ весь запасъ упрековъ и брани и уставъ отъ нихъ, онъ начиналъ чувствовать жалость къ женѣ и, чтобы утѣшить ее, лѣзъ къ ней съ поцѣлуями и ласками. Это плохо ее утѣшало, чему Иванъ Осиповичъ искренно сначала удивлялся, потомъ начиналъ сердиться на ея бездушіе и холодность, понемногу раздражался все болѣе и болѣе, и поневолѣ приходилось наконецъ измученной Наденькѣ осушать свои слезы и насильной лаской смягчать разгнѣваннаго супруга. Такъ изо дня въ день тянулась ея жизнь.
Но была еще сторона въ этой жизни, которая въ свою очередь не мало горя причиняла Наденькѣ: это была свирѣпая ревность Ивана Осиповича. А сказалась эта ревность очень скоро, тотчасъ же вслѣдъ за первыми знакомствами, которыми обзавелись они въ Комаровѣ.
Какъ и всѣ, не имѣющіе ни семьи, ни дома -- въ строгомъ смыслѣ этихъ словъ, ни серьезныхъ любимыхъ занятій, какъ и всѣ такіе люди, Иванъ Осиповичъ жить не могъ безъ знакомыхъ и общества. Поговорить, слегка выпить въ компаніи, поиграть въ карты, для него это было потребностью, и всюду, гдѣ ни поселялся онъ, прежде всего какъ можно скорѣе всегда спѣшилъ онъ со всѣми перезнакомиться и безъ разбора звалъ къ себѣ всѣхъ: онъ не столько самъ любилъ бывать у другихъ, сколько принимать у себя, гдѣ онъ чувствовалъ себя гораздо свободнѣе и веселѣе. Такъ былои въ Комаровѣ. Понятно, что общество состояло здѣсь по большей части изъ офицеровъ, и, разумѣется, болѣе чѣмъ охотно собирались они у доктора, гдѣ можно было и выпить съ хозяиномъ, и поиграть въ карты, и кстати полюбоваться хорошенькой хозяйкой и поухаживать за ней. Нечего и говорить, сколько удовольствія доставляла это Наденькѣ, какъ жадно накинулась она на развлеченія и какъ весело было ей среди влюбленныхъ въ нее офицеровъ. Эти веселые часы вознаграждали ее за всѣ муки горемычной ея жизни, и все забывала она тутъ, наслаждаясь этимъ весельемъ, беззаботно, всей душой упиваясь радостью и счастьемъ, любуясь своими молодыми поклонниками, болтая и кокетничая съ ними. Весело было ей тутъ, но дорого заставлялъ ее Иванъ Осиповичъ расплачиваться за это веселье.