Лишь только затворялась дверь за послѣднимъ гостемъ, какъ Наденька видѣла уже передъ собой разсвирѣпѣвшаго мужа. И начинались тутъ крики, брань, упреки, безконечныя нотаціи, что она держать себя не умѣетъ, что у нея манеры уличной женщины (Иванъ Осиповичъ въ выраженіяхъ не стѣснялся), что она срамитъ его и т. д. безъ конца, и съ трудомъ лишь удавалось ей поцѣлуями и ласками смирить и разнѣжить его.
А въ то же время Иванъ Осиповичъ требовалъ, чтобы она всюду бывала и всѣмъ показывалась: онъ гордился кра сотой своей жены и желалъ, чтобы всѣ видѣли и знали, какъ она хороша, и чтобы всѣ ему завидовали. Онъ желалъ, чтобы всѣ только и говорили, что про красоту его жены, чтобы всѣ восхищались ею, чтобы всюду окружали ее т о лпы поклонниковъ и безнадежныхъ вздыхателей -- и онъ одинъ наслаждался бы ея любовью!.. Этотъ шумъ поклоненія и славы былъ необходимъ ему и тѣшилъ его гораздо болѣе, чѣмъ даже иную избалованную кокетку, и Иванъ Осиповичъ одинаково требовалъ отъ жены какъ того, чтобы она всячески старалась окружить себя возможно большимъ числомъ поклонниковъ (онъ самъ даже давалъ ей наставленія въ этомъ искусствѣ), такъ и того, чтобы ни на кого не обращала она вниманія, ни на кого бы не глядѣла и ни съ кѣмъ не смѣла бы кокетничать. А ревность его положительно не знала границъ. Ревновалъ онъ ко всѣмъ, и къ старымъ, и къ молодымъ, и къ красавцамъ, и къ уродамъ. Наденька расплачивалась за каждый самый даже равнодушный свой взглядъ, за каждую улыбку, за каждое слово. То она слишкомъ крѣпко пожала кому-нибудь руку, то слишкомъ привѣтливо кого-нибудь пригласила. Съ этимъ она слишкомъ много говорила, а съ тѣмъ совсѣмъ не говоритъ, какъ будто избѣгаетъ его -- это что-нибудь да значитъ?!.. Не одѣнется Наденька -- на нее сыпятся упреки, что она вѣчно ходитъ какой-то кухаркой, просто смотрѣть противно и тошно на такую кувалду. Одѣнется она -- значитъ, она для кого-нибудь одѣлась, кому-нибудь хочетъ понравиться, и начинаются безконечныя допытыванья -- кому?.. Иванъ Осиповичъ самъ терзался и страдалъ, онъ самъ былъ мученикомъ своей ревности, но не легче было отъ этого Наденькѣ.
Сначала безпредметная, обращенная на всѣхъ, ревность его вскорѣ же обратилась въ предметную. Сталъ онъ ревновать Наденьку къ одному красивому гусару, дѣйствительно болѣе всѣхъ за ней ухаживавшему. Наденька, которая не успѣла еще оглядѣться и вполнѣ насладиться обществомъ и ухаживаньями, она не успѣла еще и выбрать одного изо всѣхъ, и гусаръ нравился ей нисколько не болѣе любого изъ остальныхъ ея поклонниковъ. Почему Иванъ Осиповичъ выбралъ именно его -- это неизвѣстно, но много слезъ пролила Наденька изъ-за молодого гусара... Но чѣмъ горше приходилось ей наединѣ съ мужемъ, тѣмъ съ большимъ нетерпѣніемъ ждала она вечера и прихода гостей, и дождавшись -- тотчасъ же все забывала, всѣ свои напасти, и снова безпечно вся отдавалась веселью, кокетничала, болтала и хохотала, не обращая и вниманія на грозные взгляды мужа, и казалось, что нѣтъ въ мірѣ женщины, которой жилось бы легче и веселѣе... Страстно еще полюбила она карты, и за преферансомъ или начинавшимъ входить тогда въ моду винтомъ она готова была просиживать цѣлыя ночи, особенно, если партнеры ея были изъ молодежи, охотно прощавшей ей всѣ ея ошибки и, вмѣсто скучныхъ попрековъ и назиданій, вмѣстѣ съ нею весело хохотавшей надъ этими ошибками. И все на свѣтѣ забывала тутъ Наденька, увлекаясь игрой, рискуя, "волнуясь при назначеніяхъ и переговорахъ, веселая, счастливая и довольная... Не дешевой только цѣной покупала она это веселье: всѣ свои муки, все, что онъ испытывалъ, видя ее веселою съ другими, все это сполна вымещалъ на ней Иванъ Осиповичъ.
Такъ прошло лѣто, прошла зима. Война кончилась, но войска еще оставались въ Турціи. Больныхъ въ Комаровѣ стало меньше, меньше и офицеровъ, ибо все сосредоточивалось теперь подъ Константинополемъ и сообщенія съ главной квартирой шли уже моремъ, а не по желѣзной дорогѣ черезъ Румынію. Скучнѣе пошла жизнь въ Комаровѣ, не стало уже того разнообразнаго, блестящаго общества, которое недавно еще окружало Наденьку, плѣняя ее и не давая ей опомниться, но именно въ это-то время, а можетъ-быть и вслѣдствіе этого затишья, чуть не начался-было ея первый романъ.
Героемъ этого романа былъ молодой и красивый гвардеецъ Юницкій. Высокій, стройный, съ Георгіемъ на широкой груди, съ черными, блестящими глазами, онъ всѣмъ обладалъ, чтобы остановить на себѣ вниманіе женщины, даже и не такой легкомысленной, какъ Наденька.
Неопытная, отвыкшая отъ свѣта и людей, запуганная мужемъ, до сихъ поръ еще не думала она о любви. До то то ли ей было? Съ одной стороны гроза въ лицѣ мужа, а съ другой и самоё общество и веселая жизнь среди людей, такъ увлекли они ее послѣ Нагорнинскаго уединенія, что и мѣста уже не оставалось въ ней для иного увлеченія. Но прошелъ годъ. Изъ неловкой и несмѣлой деревенской дѣвушки она превратилась въ бойкую и шикарную полковую барыню, и ничто уже не напоминало въ ней недавней обитательницы Нагорнаго. Она привыкла къ обществу, оглядѣлась среди новой жизни, освоилась съ ея удовольствіями -- и мало уже стало ей одного только общества, еще чего-то захотѣлось, еще чего-то просило и смутно жаждало ея сердце... А вдобавокъ и къ мужу притерпѣлась она и привыкла къ его придиркамъ и брани; не такъ уже пугали ее его крики, иногда уже она пропускала ихъ я мимо ушей, не обращая и вниманія на расходившагося супруга и, хотя пассивно, но начиная уже вступать такимъ образомъ въ борьбу съ его деспотизмомъ и выказывать свои права на жизнь и собственное счастье. Рѣже прибѣгала она теперь къ притворнымъ ласкамъ, да и не дѣйствовали уже на него эти ласки: онъ уже совершенно къ ней охладѣлъ и видѣлъ въ ней лишь жену, т. е. извѣстнаго рода собственность и одну изъ необходимыхъ принадлежностей привычнаго домашняго комфорта.
Такимъ образомъ появившійся въ Комаровѣ Юницкій нашелъ Наденьку уже готовою полюбить. Онъ ей сразу же понравился, она ему тоже -- и быстро къ развязкѣ пошелъ ихъ романъ. Проснувшееся чувство научило Наденьку хитрить: ничѣмъ на этотъ разъ не выдавала она себя и такъ обращалась съ Юницкимъ, что, будучи вполнѣ увѣренъ въ успѣхѣ, влюбленный Юницкій ждалъ лишь случая для признанія, а Иванъ Осиповичъ ничего не видѣлъ и не подозрѣвалъ, и именно къ Юницкому и не ревновалъ своей жены. Правда, что и Юницкій всячески за нимъ ухаживалъ, стараясь ему понравиться: по цѣлымъ вечерамъ игралъ онъ съ нимъ въ пикетъ и въ такой восторгъ приходилъ отъ идей Ивана Осиповича о будущемъ славянства, что даже прозрѣлъ отъ нихъ и все теперь понялъ въ жизни, какъ онъ самъ говорилъ, съ горячей благодарностью пожимая руку своего просвѣтителя.
Какъ и прочія, жившія въ Комаровѣ дамы, и Наденька принимала участье въ уходѣ за ранеными и въ другихъ подобныхъ дѣлахъ милосердія. Однажды пришла ея очередь дежурить въ госпиталѣ, наблюдая за чистотой и порядкомъ въ палатахъ. Отдежуривъ свое время, она сдала дежурство другой дамѣ, а сама пошла въ контору, гдѣ ей нужно было внести въ общую книгу разныя свѣдѣнія по госпиталю.
Въ конторѣ никого не было. Привычной рукой быстро и легко проставила Наденька въ соотвѣтствующихъ графахъ всѣ требуемыя цыфры и уже собиралась-было уходить, когда въ контору вошелъ Юницкій, зачѣмъ-то посланный въ госпиталь.
Наденька вспыхнула, увидѣвъ его, и мило ему улыбнулась. Оглянувшись и видя, что Наденька одна, молодой офицеръ тотчасъ же бросился къ ней и въ страстныхъ выраженіяхъ сталъ ей говорить о своей любви. Вся объчтая невѣдомымъ ей сладкимъ трепетомъ слушала его Наденька, любуясь имъ, и глухо бродившая въ ея сердцѣ любовь къ красивому офицеру вдругъ вспыхнула въ ней съ страшной силой. Взволнованная, покраснѣвшая, съ робко опущенными глазами, съ порывисто дышавшей грудью, вся охваченная трепетомъ первой любви -- чудно мила была въ эту минуту Наденька... Юницкій не спускалъ съ нея глазъ, очарованный ея красотой. Онъ схватилъ ея руки и сталъ ихъ цѣловать. Наденька подняла на него глаза -- и въ ту же минуту почувствовала себя въ могучихъ и страстныхъ объятіяхъ влюбленнаго юноши, и горячіе поцѣлуи стали покрывать ея лицо... Но не успѣла еще пройти и первая минута ихъ упоенія и счастья, какъ въ сосѣдней комнатѣ, въ которую вела стеклянная дверь, послышался шорохъ. Юницкій быстро отскочилъ отъ Наденьки, но было уже поздно: тихо вошедшая туда старуха-сидѣлка все видѣла.