Но это было еще не все. Сидѣлка, видѣвшая, какъ Юницкій цѣловалъ Наденьку, ожидала, что молодой офицеръ дорого купитъ ея молчаніе, а Юницкій, предполагая, что она ничего не видала, боялся, предложивъ ей денегъ, обнаружить этимъ тайну. Обиженная сидѣлка не сочла нужнымъ скрывать того, что она видѣла, и скоро вся уже госпитальная прислуга знала, какъ докторова жена цѣловалась съ офицеромъ. Слухъ объ этомъ дошелъ и до Ивана Осиповича, который ни на минуту, разумѣется, и не подумалъ усомниться въ его достовѣрности.
Но это такъ его сразило, что онъ даже растерялся. Мелочной, онъ отлично зналъ, какъ надо допечь жену за какой-нибудь лишній взглядъ, брошенный ею на чужого мущину, но въ крупныхъ случаяхъ онъ рѣшительно не зналъ, что ему дѣлать и какъ поступить. Такъ было и тутъ. Онъ былъ вполнѣ уже увѣренъ, что жена давно уже измѣнила ему и, можетъ-быть, не съ однимъ даже Юницкимъ, но какъ поступить съ ней теперь, какъ наказать ее за это?
Впрочемъ, онъ скоро нашелся и прямо изъ госпиталя пошелъ къ своему начальнику. Недавно открылась вакансія врача въ другомъ временномъ госпиталѣ, находившемся въ глухомъ польскомъ мѣстечкѣ Краницахъ. Всѣ избѣгали ѣхать въ такую глушь, и вотъ это-то мѣсто попросилъ себѣ Иванъ Осиповичъ.
Начальникъ очень удивился подобной просьбѣ, но Иванъ Осиповичъ сослался на то, что жизнь въ Краницахъ гораздо дешевле, а для него, какъ для семейнаго человѣка, это много значитъ, и т. д. Носова не любили въ госпиталѣ и потому начальникъ съ радостью исполнилъ его просьбу, благо самъ хочетъ онъ ѣхать къ краницкимъ жидамъ.
Исполнивши это, Иванъ Осиповичъ отправился домой и, какъ буря, обрушился на ничего не ожидавшую жену. Потоки площадной брани полились на нее, нравственныя наставленія, указанія на собственную примѣрную нравственность, упреки, угрозы -- все это не умолкало въ теченіи цѣлыхъ часовъ.
-- Но ты моя жена, ревѣлъ онъ, и останешься ею. Я не сдѣлаю тебѣ удовольствія, не позволю, бросивши мужа, наслаждаться амурами съ любовникомъ. Нѣтъ, ты. и не увидишь его больше; не безпокойся, я вѣдь не такъ глупъ, какъ ты думаешь, и не останусь съ тобой въ Комаровѣ. Завтра же мы уѣдемъ отсюда. Теперь, матушка, съ этимъ подлецомъ ужъ простись, да... Хныкать-то нечего, не поможешь хныканьемъ, меня вѣдь имъ не проймешь!..
Да, горько рыдала Наденька, прощаясь съ первой своей мечтой о счастьи!
Пріѣхали они въ Краницы. Мѣстечко оказалось глухое, бѣдное, населенное одними только жидами, некрасивое и неживописное. Общества никакого, ибо нельзя же называть обществомъ нѣсколькихъ гарнизонныхъ офицеровъ, сохранившихъ въ захолустной жизни одну только способность -- пить безъ конца. Да и до общества ли было Наденькѣ? Въ довершеніе всего, вскорѣ же послѣ водворенія въ Краницахъ, она почувствовала себя беременной.
И къ беременности отнеслась она безучастно: ея не радовали дѣти и ничего не обѣщали они ей. Другихъ, болѣе легкихъ и еще не извѣданныхъ ею радостей требовала ея душа, и только ихъ желала и понимала Наденька.
Началась для нея скучная, уединенная жизнь съ хмурымъ, сердитымъ мужемъ, то не въ мѣру суровымъ, то слишкомъ уже нѣжнымъ, то цѣлые часы попрекавшимъ ее небывалымъ грѣхомъ, то настоятельно требовавшимъ отъ нея горячихъ поцѣлуевъ. Къ тому же, крайне тяжело переносила она свою беременность; почти постоянно больная, блѣдная, страшно подурнѣвшая, она не выходила изъ комнаты, рѣшительно ничего не дѣлая и съ утра до ночи и съ ночи до утра все валяясь на кровати или на диванѣ. Даже и чесаться и одѣваться, и этого не хотѣлось ей. Для кого? Для мужа? Очень нужно... А кромѣ мужа никого она не видитъ и все одна, одна съ нимъ... Впрочемъ, одиночество это принесло ей не малую пользу: ничѣмъ уже не развлекаемая, не тратя своихъ силъ на борьбу изъ-за удовольствій, она всецѣло направила ихъ теперь на борьбу съ мужемъ, научаясь терпѣть и презирать всѣ его ругательства и крики и этимъ презрѣніемъ мстить ему за разлуку съ Юницкимъ. Мужъ какъ бы пересталъ существовать для нея, она уже не обращала на него ни малѣйшаго вниманія, и какъ ни надрывался онъ, чтобы вывести ее изъ этого безчувственнаго состоянія -- Наденькѣ все было равно. Не сила характера сказывалась тутъ въ ней, этой силы въ ней не было, а чудовищное упрямство, которое постепенно развилось въ ней, подъ вліяніемъ тяжелаго гнета ея семейной жизни. Мужъ изнемогалъ въ борьбѣ съ этимъ упрямствомъ и часто, плюнувши, оставлялъ ее въ покоѣ. Тутъ поняла Наденька, что многое можетъ она поставить такимъ образомъ на своемъ, и какъ она жалѣла, что столько времени потеряно даромъ, что сразу не стала она такъ поступать и вмѣсто тѣхъ постоянныхъ уступокъ, которыми она думала смягчить мужа, не дала ему тогда же отпора! Уступки только разжигали его деспотизмъ, а передъ идеальнымъ ея упрямствомъ ему оставалось лишь пассовать -- разница громадная!