Да и не трудно было ей быть упрямой: ко всему, ко всякой брани, ко всякимъ допеканьямъ, попрекамъ, упрекамъ и т. д., ко всему такъ уже привыкла и притерпѣлась она, что всѣ подобныя исхищренія рѣшительно не производили уже никакого на нее дѣйствія.
Между тѣмъ неожиданно вдругъ появилось въ Краницахъ многочисленное и веселое общество: мѣстечко это находилось недалеко отъ Австрійской границы, и потому тамъ расположился пришедшій изъ Болгаріи артиллерійскій полкъ. Около этого же времени закрыли госпиталь, но Иванъ Осиповичъ все-таки остался въ Краницахъ, получивъ мѣсто полкового врача.
Послѣ продолжительнаго уединенія и адской домашней скуки, страшно обрадовался онъ новымъ людямъ и снова безъ разбора настойчиво сталъ звать къ себѣ всѣхъ, и старыхъ, и молодыхъ. Снова такимъ образомъ стали собираться у него офицеры, но теперь уже не Наденька привлекала ихъ: беременность ея приближалась къ концу и Наденька даже и не показывалась гостямъ. Нечего и говорить, какъ удобно было это Ивану Осиповичу. Подумывалъ онъ, правда, о будущемъ, когда Наденька оправится отъ родовъ, но онъ рѣшилъ, что ничего уже впредь ни за что не допуститъ и строго будетъ теперь смотрѣть за женой, забывая, что и прежде смотрѣлъ за ней, кажется, не слабо.
Роды были не трудные, и Наденька скоро отъ нихъ оправилась. Ребенокъ -- мальчикъ -- былъ сданъ на попеченіе кормилицы, и Наденька была увѣрена, что этимъ исполнила все, что требовали отъ нея обязанности матери. Она пополнѣла, похорошѣла, посвѣжѣла, и понятно -- не захотѣла прятать въ дѣтской своей красоты, какъ требовалъ этого мужъ. Любезно предоставивъ самому ему возиться съ мальчикомъ, если онъ хочетъ, чтобы за нимъ лучше смотрѣли, веселая и безпечная, ни о чемъ уже не думая и не обращая никакого вниманія на мужа, вся отдалась она удовольствіямъ въ обществѣ тотчасъ же окружившихъ ее офицеровъ. Мужъ говори тамъ, что хочетъ, ворчи, кричи и бранись, какъ знаетъ -- она его даже и не слушаетъ.
Пораженный этимъ неслыханнымъ нахальствомъ, не умѣя найтись и вовремя дать ему должнаго отпора, Иванъ Осиповичъ вынужденъ былъ спассовать передъ этой новой тактикой жены. Нахальство оказалось болѣе дѣйствительнымъ для Наденьки орудіемъ, чѣмъ ласка, и лишь стоило ей узнать этотъ секретъ, какъ побѣда уже была ей обезпечена. Невольно покоряясь женѣ, Иванъ Осиповичъ ничего не могъ подѣлать, видя у себя самыхъ непріятныхъ для себя людей, и скоро до того стушевался онъ въ собственномъ же своемъ домѣ, заслоненный тамъ красавицей-женой, что на него перестали даже обращать вниманіе, словно и не онъ былъ хозяинъ: привѣтливъ онъ или холоденъ, злится или благоволитъ -- это лишь забавляло Наденьку и ея веселыхъ кавалеровъ... Напрасно, проводивъ гостей, накидывался онъ на жену, напрасно раздавался тутъ по дому громовый его голосъ, расточая угрозы и брань, голосъ этотъ никого не приводилъ уже въ трепетъ.
Весело зажила Наденька въ Краницахъ, безпечно наслаждаясь этимъ весельемъ. О Юницкомъ она уже забыла: въ самомъ дѣлѣ, не ей помнить цѣлый годъ объ отсутствующемъ. Но разъ пробужденные порывы къ жизни и наслажденіямъ -- ихъ не забыла она и, вся возбужденная ими, весело шла навстрѣчу счастью и новой любви.
Среди окружавшихъ ее офицеровъ искреннимъ своимъ весельемъ, безпечнымъ счастьемъ первой молодости и страстной жаждой наслажденій особенно изо всѣхъ выдавался одинъ только что произведенный прапорщикъ. Онъ былъ невысокаго роста, довольно полный для своихъ лѣтъ, съ коротко-остриженными черными волосами и болѣе отличался здоровьемъ, румянцемъ и идеальной свѣжестью, чѣмъ красотой. Черные глаза его, живые и веселые глаза мальчикакадета, сразу же обличали они въ немъ всю крайнюю его юность.
Онъ былъ моложе Наденьки, но въ жизни они одно любили, одного желали, и не трудно было имъ сойтись. Ни съ кѣмъ не было Наденькѣ такъ легко и весело, какъ съ прапорщикомъ Лизгуновымъ. А ему и подавно: только что выпущенный изъ корпуса, только что вступившій въ жизнь, страстно мечтая о всей роскоши жизненныхъ наслажденій и главнымъ образомъ о любви, на самомъ порогѣ своей жизни встрѣтилъ онъ эту красавицу, съ такой чарующей улыбкой на него глядѣвшую, съ такимъ искреннимъ удовольствіемъ дѣлившую съ нимъ и незатѣйливую его болтовню, и его рѣзвое веселье. Ея вниманіе къ нему, первое вниманіе женщины, было ему дорого, и еще тѣмъ дороже, что женщина эта была молода и хороша и что въ жизни любили они одно -- хохотъ, забавы, веселье и поцѣлуи... Наденька и Лизгуновъ -- это былъ огонь и порохъ, и страсть, жгучая и безумная, не замедлила кинуть ихъ въ объятія другъ друга, и Наденька отдалась трепетавшему отъ счастья юношѣ, впервые отдалась въ пылу страстныхъ желаній и восторженной любви...
Они были неразлучны, насколько, разумѣется, это являлось возможнымъ и дозволяло благоразуміе: Наденька уже умѣла хитрить и научила этому своего юнаго любовника. И дѣйствительно, Иванъ Осиповичъ, уже обратившій вниманіе на эту парочку, тотчасъ же насторожился, но какъ строго ни слѣдилъ онъ за женой -- для рѣшительныхъ дѣйствій онъ не находилъ еще достаточныхъ поводовъ, а на его брань и приказанія жена давно уже не обращала вниманія.
Три мѣсяца блаженствовали они, а Иванъ Осиповичъ все еще думалъ, что между ними нѣтъ еще ничего серьезнаго: ужъ очень надѣялся онъ на строгій свой присмотръ за женой, но жена оказалась хитрѣе его. Уже не только всѣмъ офицерамъ, но и всѣмъ жидамъ въ Краницахъ давно была извѣстна ея связь съ Лизгуновымъ, а Иванъ Осиповичъ все еще только подозрѣвалъ и собирался принять рѣшительныя предупредительныя мѣры, какъ вдругъ проговорился одинъ подкутившій офицеръ и пьяная болтовня его сразу открыла Ивану Осиповичу печальную истину.