Съ первыхъ же словъ его оторопѣвшая Наденька сразу все поняла и поняла также, что все теперь кончено. Она ужъ не слушала, что говорилъ мужъ, не до того было ей въ эту минуту; она зарыдала, и долго, тяжело рыдала она, опустивъ голову на сложенныя руки. Не отъ сыпавшихся на нее оскорбленій рыдала Наденька, она оплакивала тутъ и свое быстро мелькнувшее счастье, и полную свою безпомощность. Что дѣлать ей? Что можетъ она сдѣлать?
Изъ всѣхъ рѣчей мужа она поняла только то, что ее увезутъ изъ Краницъ. И увезутъ, она знала, что увезутъ, и ничѣмъ не можетъ она помочь себѣ... Хотѣла-было она выйти изъ комнаты, чтобы не видѣть по крайней мѣрѣ ненавистной фигуры мужа, но Иванъ Осиповичъ, быстро вскочивъ, грубо схватилъ ее за руку и снова опустилъ на диванъ.
-- Куда? крикнулъ онъ. Ни съ мѣста! Сказано, къ любовнику не пущу... Дрянь!..
Наденька окончательно тутъ растерялась и дѣлала все, что могла, т. е. плакала горькими слезами.
Въ ту же ночь Носовы уѣхали въ Москву.
Грустно и скверно было Наденькѣ, но еще сквернѣе стало ей, когда они поселились въ Москвѣ въ дешевыхъ меблированныхъ комнатахъ, грязныхъ и тѣсныхъ, съ темными вонючими корридорами и неопрятной, грубой прислугой. Какъ хорошо было ей тамъ, въ Кравицахъ, какъ счастлива была она, и ничего-то этого нѣтъ, все прошло, прошло безслѣдно и навѣки, и вмѣсто всего этого, вмѣсто этого чуднаго счастья -- жалкая, до-нельзя скучная жизнь среди убогой обстановки ихъ тѣснаго номера и вдобавокъ наединѣ еще съ мужемъ... Какъ убитая, ходила Наденька, не скрывая своего горя и не обращая вниманія на брань и насмѣшки мужа. Но когда первый порывъ ея горя прошелъ, а случилось это скоро, неспособна была она долго горевать, она вдругъ вспомнила доставшіяся ей въ Краницахъ плюхи и до бѣшенства озлобленная, стала яростно огрызаться на мужа, съ лихвой возвращая ему его брань и всѣ его оскорбленія. Теперь, что бы ни дѣлалъ онъ съ ней, оскорбить ея онъ уже не могъ: даже и къ оскорбленіямъ стала она нечувствительна и научившись брани у него же, нисколько не уступала ему теперь въ этомъ искусствѣ. И что за милые разговоры шли у нихъ съ утра до ночи!
Противна ему стала она, но ужъ какъ онъ-то былъ ей противенъ! Наконецъ добилась она своимъ поведеніемъ хоть того, что мужъ по цѣлымъ днямъ стадъ пропадать изъ дома, забравъ, разумѣется, съ собой всѣ деньги до послѣдняго гроша. Онъ ходилъ по трактирамъ, по театрамъ и маскарадамъ, а она сидѣла дома, одна, съ ребенкомъ и кормилицей, но она такъ была рада своему одиночеству, что не промѣняла бы его ни на какіе выѣзды въ сопровожденіи мужа.
А въ Краницахъ въ это самое время хоронили Лизгунова. Бѣдный юноша не вынесъ внезапной потери любимой женщины. Любя ее всѣми силами своей души, со всей страстью первой любви и 20-лѣтняго возраста, онъ любилъ безъ разсужденій, любилъ не за умъ или хорошія какія-либо ея качества или свойства, а за молодость, за красоту, любилъ въ ней красавицу-женщину, но тѣмъ сильнѣе любилъ онъ ее и тѣмъ непосредственнѣе отдавался своему чувству. Не украшеніемъ и не частью его жизни была для него эта любовь, она была для него всѣмъ, она была всей его жизнью, все, что онъ зналъ и любилъ въ жизни, и, грубо, неожиданно порванная, она унесла съ собой и самую эту жизнь. Чѣмъ ярче было наслажденіе, которое давали ему поцѣлуи хорошенькой Наденьки, тѣмъ холоднѣе, тѣмъ безнадежнѣе и тоскливѣе казались ему теперь его пустые, лишенные ея присутствія, полные тоски и отчаянія дни. Все потеряно. Нѣтъ жизни, къ чему же и жить? И безъ сожалѣній, безъ колебаній, ничего не видя впереди, но благодарный судьбѣ за прошлое счастье и съ мыслью о Наденькѣ спустилъ онъ курокъ.
Когда на выстрѣлъ сбѣжались люди и выломали запертую дверь, Лизгуновъ былъ еще живъ. Сдѣлали все возможное, чтобы спасти несчастнаго, но ничто не помогло. Въ ужасныхъ страданіяхъ прожилъ онъ болѣе недѣли, умоляя окружающихъ прекратить эти страданія -- и умеръ, безъ сожалѣнія разставшись съ жизнью.
Съ злорадной усмѣшкой поспѣшилъ Иванъ Осиповичъ сообщить женѣ о смерти ея дружка любезнаго, со всѣми ея подробностями, какъ можно ярче постаравшись расписать ей ужасную картину его предсмертныхъ мученій. Наденька вся поблѣднѣла при этомъ извѣстіи, такъ поразило оно ее. Въ глубокой грусти опустилась она на кресло и залилась слезами. Впечаніѣніе было слишкомъ сильно и, подавленная его тяжестью, она чуть не лишилась сознанія. Все спуталось въ ея головѣ: и мысль о смерти явилась ей, и вспомнилось минувшее счастье, вспомнилась безграничная любовь къ ней Лизгунова и его ужасныя страданія -- и вдругъ представился ей застрѣлившійся, окровавленный юноша... Съ ужаснымъ крикомъ вскочила она: ей померещилось, что кровавый призракъ улыбается ей и протягиваетъ къ ней руки... Неизвѣстно, что сталось бы съ ней въ эту минуту, если бы, къ счастью, не помогъ ей мужъ: такъ настойчиво принялся онъ допекать ее связью съ покойнымъ, ругая его, на чемъ свѣтъ стоитъ, что Наденька, нѣкоторое время не обращавшая на него вниманія, вышла наконецъ изъ себя и принялась за испытанное уже средство, крикнувъ на него: