Съ этого дня Алгасовъ сталъ часто бывать у Носовыхъ. Иванъ Осиповичъ, любившій видѣть у себя цвѣтъ общества, какъ онъ выражался, вмѣстѣ съ прочими членами этого "цвѣта" сначала принималъ его очень любезно, Надежда Ѳедоровна тоже всегда была ему рада и оба съ одинаковымъ усердіемъ приглашали его бывать у нихъ какъ можно чаще.
Мужъ и жена одинаково не любили проводить время съ глаза на глазъ и оба желали какъ можно скорѣе обзавестись въ Гурьевѣ знакомыми. Сдѣлать это оказалось тѣмъ легче, что первый же человѣкъ, котораго они тамъ встрѣтили, только что выйдя изъ вагона -- былъ отставной гусаръ, Анатолій Петровичъ Парусовъ, ихъ хорошій Комаровскій знакомый: гурьевскій помѣщикъ, онъ случайно обѣдалъ въ этотъ день на вокзалѣ, кухня котораго славилась въ Гурьевѣ. Тотчасъ же подошелъ онъ къ Носовымъ, помогъ имъ устроиться въ Гурьевѣ, досталъ Надеждѣ Ѳедоровнѣ билетъ на дворянскій балъ, а Ивана Осиповича записалъ въ клубъ, и самъ попросилъ позволенія привезти къ нимъ кое кого изъ своихъ пріятелей. Иванъ Осиповичъ охотно на это согласился, радуясь новымъ людямъ и предстоящему развлеченію. Кромѣ того, сейчасъ же по пріѣздѣ сдѣлалъ онъ визиты всѣмъ гурьевскимъ врачамъ -- и такимъ образомъ съ первыхъ же дней появленія Носовыхъ въ Гурьевѣ составился у нихъ порядочный кружокъ знакомыхъ.
Снова кого ни попало, и старыхъ, и молодыхъ, всѣхъ безъ разбора сталъ звать къ себѣ Иванъ Осиповичъ; насчетъ жены онъ уже не безпокоился теперь: онъ рѣшилъ, что впредь будетъ смотрѣть за ней самымъ наистрожайшимъ образомъ и никогда уже ни за что ни до чего серьезнаго ея не допуститъ, а тамъ пустяки какіе-нибудь, улыбки или глазки -- что же подѣлаешь съ развратной бабой? На это придется уже плюнуть и махнуть рукой, лишь бы важнаго ничего не было. Не сидѣть же изъ-за нея взаперти, разсуждалъ Иванъ Осиповичъ, да и все равно вѣдь не послушаетъ она...
И ихъ устроенная заново супружеская жизнь пошла болѣе чѣмъ согласно и гладко: Иванъ Осиповичъ отказался отъ былой своей требовательности, Надежда Ѳедоровна въ свою очередь тоже старалась ничѣмъ не раздражать мужа и не нарушать установившагося согласія -- и понятно, что охотно собирались къ нимъ новые ихъ знакомые, большею частью мущины: у Носовыхъ всегда можно было застать нѣсколько человѣкъ гостей, готовую закуску и карты, да и кромѣ того, одной уже красоты хозяйки достаточно было бы для привлеченія гостей.
Время шло, а въ гостинной и во всемъ домѣ Надежды Ѳедоровны царилъ все тотъ же безпорядокъ, который Алгасовъ засталъ у нея въ день перваго своего посѣщенія. Комнаты, скудно обставленныя разнокалиберной, случайно собранной мебелью, съ пустыми стѣнами, безъ всякихъ предметовъ комфорта или роскоши, которые свидѣтельствовали бы о вкусѣ хозяевъ, имѣли до-нельзя холодный и неуютный видъ. Общество тоже собиралось въ этихъ комнатахъ самое смѣшанное и даже плохо между собой знакомое. Время проводилось большею частью въ карточной игрѣ да въ отрывочныхъ пустыхъ разговорахъ обо всемъ, что ни попадало на языкъ. Со стола почти не сходила водка и второстепенная какая-нибудь покупная закуска, безпорядочная, наскоро набранная прислуга то и дѣло все разносила простывшій скверный чай въ разрозненныхъ сомнительной чистоты стаканахъ; въ домѣ вѣчно чего-нибудь да не хватало -- то салфетки не у всѣхъ, то жареное приходится ѣсть съ глубокой тарелки, то вилка оказывается безъ черешка, а разъ, когда при Алгасовѣ понадобилась лишняя свѣчка -- ее принесли заправленною въ бутылку... Такова была обстановка, окружавшая Надежду Ѳедоровну, и крайне отталкивающее, несомнѣнно, впечатлѣніе произвело бы все это на привыкшаго къ иной совершенно обстановкѣ и къ иному обществу Алгасоѣа, если бы только хоть что-нибудь, кромѣ ея самой, могъ онъ замѣчать возлѣ Надежды Ѳедоровны. Ее лишь одну и видѣлъ онъ, и все лучше и лучше ему казалась она, съ каждымъ днемъ все сильнѣе любилъ онъ ее и все болѣе власти пріобрѣтала надъ нимъ ея красота. Для него, такъ много видавшаго въ жизни -- дешевое оживленіе Надежды Ѳедоровны не стоило для него ровно ничего, а помимо красоты, только и было у нея, что это оживленіе. Но если не видѣлъ онъ въ ней ничего выдающагося въ нравственномъ отношеніи, то ничего подобнаго и не искалъ онъ въ ней и даже и не подумалъ ни разу поближе приглядѣться къ ея внутреннему міру.
Не человѣка и нужно было ему: были и есть у него люди и друзья, есть кому повѣрить свои мысли, но тутъ, когда вотъ-вотъ готовы, повидимому, рушиться его все еще дорогія ему убѣжденія и съ каждымъ днемъ все яснѣе и неопровержимѣе доказываетъ жизнь всю ихъ несостоятельность, теперь нѣтъ у него, да и не можетъ уже быть потребности въ другѣ и бесѣдѣ, ибо нѣтъ и предмета для бесѣды. Новаго нѣтъ ничего, старыя убѣжденія живутъ еще въ немъ, жизнь не добила еще ихъ и не даетъ въ то же время ничего для ихъ защиты; повторять старое, но къ чему, во-первыхъ, а во-вторыхъ, и какъ его говорить, когда скоро со стыдомъ придется, можетъ-быть, отречься это всего, что недавно еще проповѣдывалось такъ горячо и съ такой вѣрой? Въ эти дни, когда онъ съ трепетомъ ежеминутно ждалъ окончательнаго крушенія убѣжденій, составлявшихъ всю жизнь его, въ эти дни не искалъ онъ человѣка, и тѣмъ уже менѣе искалъ бы его въ любимой женщинѣ.
Нѣтъ, не нравственными какими-либо своими качествами его привлекала Надежда Ѳедоровна, а единственно лишь яркой красотой своей, но потому-то и возбудила она въ немъ не любовь, а жгучую, безумную страсть, горячую страсть кончающейся молодости -- и предѣла не было этой страсти, дороже для него она жизни, дороже всего и все заслоняетъ собою, ничто не въ силахъ съ нею сравниться...
Два человѣка истинно и горячо любили до сихъ поръ Надежду Ѳедоровну, и любили только за соблазнительную ея красоту и блестящіе синіе глаза: Лизгуновъ первой юношеской любовью и Алгасовъ послѣдней страстью зрѣлыхъ, далекихъ отъ юности лѣтъ.
Въ Гурьевѣ замѣтили его частыя посѣщенія Носовыхъ, но сдерживаться и притворяться было не подъ силу ему и все также часто продолжалъ онъ бывать у доктора. Неотразимо къ себѣ влекла его Надежда Ѳедоровна. Скучнымъ и пустымъ казался ему день, когда онъ не видалъ ея и, если бы дозволяли только приличія -- онъ бывалъ бы у Носовыхъ рѣшительно каждый день. И то уже насиловалъ онъ эти приличія до послѣдней крайности, всячески стараясь не замѣчать, какъ бросается всѣмъ въ глаза его поведеніе. Но это не всегда ему удавалось; часто приходилось ему отклонять намеки и опасные разговоры, и тутъ-то испытывалъ онъ всю невыгоду состоянія въ первыхъ рядахъ и на виду у всѣхъ.
-- А вы перемѣнили убѣжденія? вдругъ спросила его однажды Людмила Алексѣевна, внимательнѣе всѣхъ за нимъ слѣдившая.