Этихъ объятій, этихъ поцѣлуевъ не выдержала Надежда Ѳедоровна и, освободивъ руки, вся охваченная вдругъ нахлынувшей на нее страстью, сама обняла его и поцѣлуями такими же страстными стала отвѣчать на его поцѣлуи.
XII.
Какъ ни хороша была Надежда Ѳедоровна, какъ ни нравилась она Алгасову, но еще во много разъ болѣе ему нравилась она теперь, счастливая, покорная, любящая и влюленная, вся ушедшая въ свою любовь и свое счастье. Весь міръ, всю жизнь, все забывалъ онъ возлѣ нея, любуясь ею и цѣлуя ее, и, казалось ему, нѣтъ счастья на землѣ, болѣе полнаго, нѣтъ радостей, болѣе дорогихъ... Она была всѣмъ для него, но въ этомъ они сошлись, и оба съ одинаковой силой отдались они охватившей ихъ страсти, ибо, какъ и у него, такъ и у Надежды Ѳедоровны ничего уже не было въ жизни, кромѣ любви и красоты любимаго человѣка.
Не составлялъ изъ этого исключенія и ея маленькій Вася. Она не любила его или, вѣрнѣе, чувствовала полнѣйшее равнодушіе къ сыну Ивана Осиповича. Когда ей нечего было дѣлать, когда не было никого изъ гостей, а начатый романъ между тѣмъ уже дочитанъ -- она шла къ сыну, брала его на руки и даже цѣловала его и забавлялась имъ. Но лишь раздавался звонокъ, возвѣщавшій приходъ гостя -- ребенокъ въ ту же минуту возвращался нянькѣ и Надежда Ѳедоровна уходила, часто и не докончивъ даже начатыхъ распоряженій, о которыхъ и не думала уже болѣе, какъ не думала и о самомъ ребенкѣ. Было ли это слѣдствіемъ глубокаго ея отвращенія къ отцу Васи или же сказывалось тутъ крайнее ея легкомысліе и неспособность на какое бы то ни было серьезное чувство -- но Вася не игралъ никакой роли въ ея жизни, и порой, когда его не было у нея на глазахъ, она даже и забывала, что у нея есть ребенокъ.
Напротивъ, Иванъ Осиповичъ страшно привязался къ своему Васѣ. Мальчикъ, какъ двѣ капли воды, былъ похожъ на отца -- и это невыразимо радовало Ивана Осиповича. Одинокій эгоистъ, всѣми оставленный, даже и женой, онъ все-таки ощущалъ человѣческую потребность любить кого-нибудь и къ кому-нибудь привязаться, лишь бы въ отплату за его привязанность возбудившее ее существо забавляло его и въ то же время находилось бы въ полной его власти. Къ этимъ условіямъ какъ нельзя болѣе подходилъ ребенокъ -- и съ каждымъ днемъ все сильнѣе привязывался къ нему Иванъ Осиповичъ, даже сердцемъ смягчался, держа на рукахъ и цѣлуя сына, даже возвышался минутами до истиннаго, безкорыстнаго чувства...
Трудно скрыть что-нибудь въ губернскомъ городѣ -- и скоро заговорили въ Гурьевѣ объ Алгасовѣ и Надеждѣ Ѳедоровнѣ, особенно дамы. Всѣ онѣ одинаково недолюбливали красивой, такъ нравившейся мужчинамъ Надежды Ѳедоровны, и въ то же время многія изъ нихъ интересовались Алгасовымъ, а потому ревниво за нимъ слѣдили -- и всѣ съ крайнимъ негодованіемъ отнеслись къ его недостойному, по ихъ мнѣнію, выбору. Одна только Людмила Алексѣевна взяла отъ нечего дѣлать подъ свое покровительство новорожденную любовь и рѣшительно перешла на сторону Алгасова, но только на его сторону: Надежду Ѳедоровну она безусловно и строго осуждала, увѣряя, что своимъ непозволительнымъ кокетствомъ эта ужасная женщина завлекла Алгасова и непремѣнно его погубитъ, что не можетъ и быть иначе, ибо ничего иного и ожидать нельзя отъ женщины, забывшей долгъ матери и жены, что такая женщина на все способна. Всѣ знали Алгасова, всѣ интересовались его романомъ и, вполнѣ соглашаясь съ Людмилой Алексѣевной, жалѣли Алгасова и всячески клеветали на Надежду Ѳедоровну, главнымъ образомъ опять-таки дамы. Мущины были сдержаннѣе и въ томъ, и въ другомъ, ибо, во-первыхъ, не имѣли столь же сильныхъ побужденій съ участьемъ относиться къ Алгасову, а, во-вторыхъ -- не имѣли духа быть строгими къ Надеждѣ Ѳедоровнѣ.
Началъ наконецъ подозрѣвать истину и Иванъ Осиповичъ. Сначала онъ усиленно ухаживалъ за Алгасовымъ, отличая его за выдающееся во всѣхъ отношеніяхъ положеніе въ городѣ -- качество, самое цѣнное въ глазахъ Ивана Осиповича. Не могъ онъ не замѣтцть, что Надежда Ѳедоровна нравится Алгасову, но кому же она не нравится? Иванъ Осиповичъ гордился красотой своей жены и вызываемымъ ею восторгомъ и любилъ видѣть этотъ восторгъ -- это была единственная радость, которую еще доставляло ему его блестящее супружество... Понятно, что и Алгасову нравится она, это вполнѣ естественно, и на этомъ основаніи Иванъ Осиповичъ сталъ слѣдить не за Алгасовымъ, а за женой. Неровное вначалѣ обращеніе ея съ Алгасовымъ скоро успокоило Ивана Осиповича, и когда весь городъ зналъ уже истину, основываясь на прежнихъ своихъ наблюденіяхъ, Иванъ Осиповичъ былъ еще далекъ отъ нея и ничего еще даже и не подозрѣвалъ. Но страсть, слишкомъ уже овладѣвшая Надеждой Ѳедоровной, не могла не прорываться, порой даже и въ присутствіи мужа, и Иванъ Осиповичъ догадался наконецъ, что положеніе вещей измѣнилось. Думая, что дѣла не зашли еще далеко, чтобы предупредить подобный конецъ, Иванъ Осиповичъ круто вдругъ измѣнилъ свое обращеніе съ Алгасовымъ, сдѣлался съ нимъ до невѣжливости даже холоденъ и сухъ, не говорилъ съ нимъ, не приглашалъ къ себѣ, пересталъ бывать у него, еле отвѣчалъ на его поклоны, садился къ нему спиной, съ каждымъ днемъ все далѣе и далѣе заходя въ своемъ вызывающемъ поведеніи.
Бѣдный Алгасовъ не зналъ, какъ ему быть и что ему дѣлать. Отвѣчать Носову тѣмъ же -- но вѣдь это значило раззнакомиться съ нимъ, а гдѣ увидитъ онъ тогда свою Наденьку? И, скрѣпя сердце, приходилось не замѣчать холодности хозяина и сносить его пренебреженіе, приходилось бывать въ домѣ, довольствуясь одними только приглашеніями хозяйки, между тѣмъ какъ хозяинъ не подавалъ ему даже руки и каждый разъ, здороваясь съ нимъ лишь поклономъ, встрѣчалъ его словами:
-- А, вотъ и вы! Весьма пріятно, государь мой, весьма пріятно!
И послѣ этого ни слова.