А приходилось не только бывать у Носовыхъ, но Надежда Ѳедоровна требовала, чтобы онъ бывалъ у нея какъ можно чаще, каждый день, а то и по два даже раза на дню. И если, жертвуя удовольствіемъ ее видѣть, но уступая доводамъ благоразумія, не пріѣзжалъ онъ -- на другой же день получалась отъ нея тревожная записка, гдѣ изъявленія собственной страстной любви мѣшались съ жалобами, съ горькими упреками въ невниманіи, сомнѣніями въ его любви, описаніями своихъ страданій, приглашеніями непремѣнно къ ней пріѣхать, если только не разлюбилъ онъ ея, и пріѣхать какъ можно скорѣе, сегодня, сейчасъ же...
И самой Надеждѣ Ѳедоровнѣ жилось дома все хуже да хуже. Мужъ сталъ придираться къ ней, бранить, попрекать, однимъ словомъ, началась прежняя исторія. Крики, попреки и брань -- все это было изъ-за Алгасова, на котораго прямо намекалъ мужъ, указывая ей на ея безстыдное кокетство съ этимъ наглецомъ, требуя, чтобы она не приглашала больше Алгасова и обѣщая когда-нибудь раздѣлаться съ нимъ по-своему. Но изъ словъ мужа Надежда Ѳедоровна видѣла, что мужъ не знаетъ самаго еще главнаго, и, чтобы не выдавать себя, ничего уже не отвѣчала ему, молча вынося его брань и не прибѣгая къ извѣстному уже ей способу укрощенія мужа. Мужа она, разумѣется, не слушалась, попрежнему звала Алгасова и попрежнему открыто выказывала ему болѣе чѣмъ простое вниманіе. Она знала, чѣмъ и какъ придется ей расплатиться за удовольствіе повидать Алгасова, но шла уже на это: лишать себя общества Алгасова она не имѣла силъ, и еще болѣе заставляла ее рваться къ нему ужасная домашняя ея жизнь.
Отчасти Алгасовъ зналъ закулисную сторону жизни Надежды Ѳедоровны и не могло это не мучить его. Зналъ онъ и о сплетняхъ, быстро разошедшихся по всѣмъ кругамъ губернскаго общества, гдѣ лично или хотя бы по слухамъ только знали ихъ обоихъ. Правда, при немъ самомъ никто не смѣлъ ничего говорить -- но вѣдь это такъ еще мало, если только при немъ не говорятъ... Надежда Ѳедоровна давно уже привыкла къ сплетнямъ и толкамъ о себѣ и не такъ ими волновалась, но Алгасовъ невыразимо страдалъ при мысли, сколько униженій и горя принесла любовь его той, которую онъ полюбилъ. Двѣ мысли постоянно угнетали его -- мысль о томъ, что, можетъ, въ эту вотъ самую минуту мужъ кричитъ на Надежду Ѳедоровну и ругаетъ ее или же смѣетъ приставать къ ней съ поцѣлуями и нѣжностями -- и неизвѣстно, которая изъ двухъ сильнѣе заставляла страдать Алгасова... А въ то же время чадъ надеждъ и желаній и красота Надежды Ѳедоровны не заслоняли уже отъ него всего остального, и онъ оглянулся наконецъ на обстановку и общество, окружавшія ту, которую онъ желалъ бы видѣть среди блеска, роскоши и свѣта. Именно въ это-то время и случилось, что при Алгасовѣ подали свѣчку, заправленную въ бутылку. Алгасовъ весь вспыхнулъ отъ стыда, не за Надежду Ѳедоровну -- ея, разумѣется, и не можетъ коснуться эта грязь -- а за себя, что онъ дошелъ до общества, гдѣ возможны подобные случаи... Все это вмѣстѣ угнетало и мучило его, отравляя ему его счастье, но какъ хороши зато были поцѣлуи Наденьки, какъ хороша была она сама, вся охваченная любовью и счастьемъ... И какъ мила бывала она, когда вечеромъ, при гостяхъ, видя тяжелое его положеніе въ ея гостинной и желая какъ-нибудь скрасить для него это положеніе, всей душой такъ и порываясь къ нему, милымъ, полнымъ граціи, ласки и теплоты кокетствомъ показывала она ему, какъ цѣнитъ она его присутствіе и какъ понимаетъ его жертву...
Всѣ эти разнообразныя, и радостныя, и грустныя, и тревожныя событія умѣстились въ короткое сравнительно время двухъ съ половиной недѣль. Уже начиналась масляница и всѣ спѣшили навеселиться, и шумно гулялъ весь Гурьевъ, отъ первыхъ городскихъ особъ и до послѣдняго мастерового. Одинъ только Алгасовъ не принималъ участья въ этомъ общемъ весельи и въ раздумьи сидѣлъ въ большомъ и свѣтломъ, роскошно-обставленномъ своемъ кабинетѣ.
-- Что дѣлать? думалъ онъ. А такъ продолжаться это не можетъ. Остается одно только -- уѣхать. Уѣхать! Но вѣдь это значитъ все бросить, и только что установившуюся, пріятную жизнь, и дѣятельность, уже начинавшую нравиться... Да, все бросить и уѣхать. Все это хорошо, очень хорошо, и дорого, и пожалуй -- полно содержанія и красоты, но что все это передъ счастьемъ? Но она, согласится ли она уѣхать? съ тревогой продолжалъ онъ думать. Достаточно ли любитъ она, чтобы оставить сына, семью, положеніе въ обществѣ, имя честной женщины -- все, что и дорого только въ жизни женщинѣ, безъ чего жизнь ея лишается и содержанія, и смысла, и красоты? Въ состояніи ли все это замѣнить ей одна только любовь? Сильно любить надо, чтобы принести такую жертву любви... Но если бы случилось это, если бы согласилась на это Наденька -- какъ любилъ бы я ее... И какъ зажили бы мы, вдвоемъ, вдали отъ всѣхъ, вполнѣ отдавшись любви и счастью...
И въ головѣ его стали рисоваться чудныя картины жизни съ любимой женщиной, картины, невольно вызывавшія у него счастливую, радостную улыбку. И тутъ же улыбка эта смѣнилась болѣзненной гримасой.
-- И вмѣсто всего этого свѣтлаго счастья -- выносить этотъ адъ! продолжалъ онъ думать. И придется выносить, и буду выносить, ибо нечего скрывать -- не захочетъ она ѣхать со мной, и я останусь здѣсь, останусь, не смотря ни на что... Я не могу ея оставить. Лишь бы только видѣть ее, ея любовь -- дороже ничего уже нѣтъ у меня въ жизни... да, пожалуй, и не было...
Въ передней вдругъ раздался звонокъ. Алгасовъ съ неудовольствіемъ поднялъ голову.
Въ кабинетъ вошелъ Медвѣдевъ. Нельзя сказать, чтобы обрадовало Алгасова посѣщеніе пріятеля, съ которымъ онъ былъ дружнѣе, чѣмъ съ кѣмъ-либо въ Гурьевѣ, но все-таки радостно вздохнулъ онъ, увидѣвъ его: онъ боялся, что войдетъ какой-нибудь еще болѣе непріятный гость.
Послѣ нѣсколькихъ незначительныхъ фразъ о морозѣ и городскихъ новостяхъ Медвѣдевъ вдругъ началъ: