-- Не подходи, убью...
Глаза ея дико блестѣли, она вся дрожала, все лицо ея дышало злобой и мрачной рѣшимостью. Иванъ Осиповичъ взглянулъ на нее -- и струсилъ. Вообще, храбрость была не изъ его достоинствъ.
Онъ отошелъ отъ жены, все продолжавшей стоять въ углу, съ гирями въ рукахъ, и прошелся по комнатѣ, придумывая, чѣмъ бы донять ее.
-- Изволили, сударыня, вдругъ началъ онъ, оффиціально вступить въ число уличныхъ женщинъ? И почемъ ходите, нельзя ли узнать?
Все это онъ проговорилъ тихо и, повидимому, спокойно, хотя внутри его клокотала бѣшеная злоба, требовавшая исхода. Надежда Ѳедоровна нисколько не измѣнилась при этихъ словахъ, словно и не ей говорили.
-- Что молчишь, дура? накинулся на нее мужъ. Тебя спрашиваютъ, или нѣтъ? И подумать, что эта тварь -- мать моего сына! продолжалъ онъ, трагически скрещивая руки.
-- Да, дѣйствительно, этого срама я ничѣмъ уже съ себя не смою, громко вдругъ заговорила Надежда Ѳедоровна. Но будьте покойны, впередъ отъ васъ дѣтей у меня уже не будетъ.
-- Да-съ, угадали-съ! При вашемъ новомъ ремеслѣ беременность -- рѣдкій случай, рѣдкій... Потому -- неудобно... Что же дѣлать, извинить надо!.. По человѣчеству надо судить...
И онъ желчно засмѣялся и снова прошелся по комнатѣ.
-- Видитъ Богъ, началъ онъ, останавливаясь, я все сдѣлалъ, чтобы исправить тебя, все, что возможно было сдѣлать. Но видно, тебя ужъ ничѣмъ не исправишь: женщина, развратная изъ любви къ разврату -- неисправима.