Молча проводила она своихъ гостей до передней, постояла тамъ, пока они одѣвались, и ушла въ свою комнату, гдѣ упала передъ образомъ, и долго, горячо молилась...
А о. Павелъ и дорогой все продолжалъ осуждать поступокъ Надежды Ѳедоровны, силясь уяснить женѣ и дочери, какой великій грѣхъ совершила Надежда Ѳедоровна и какъ ужасно достанется ей за это во адѣ.
Нечего и говорить, въ какомъ состояніи шла домой Марья Васильевна. Неожиданное это извѣстіе, полная неизвѣстность, въ которой она находилась -- все это окончательно помутило ея слабый разсудокъ: ничего не могла она сообразить, и только плакала горькими слезами.
Придя домой, за неимѣніемъ никого другого, тотчасъ же все разсказала она старой Катеринѣ, чтобы хоть съ ней подѣлиться своимъ горемъ и поговорить о Наденькѣ, о томъ, что Наденька ничего не пишетъ и неизвѣстно, гдѣ теперь находится, сколько вытерпѣла Наденька отъ мужа, какіе всѣ они злые, эти Носовы, и т. д. Катерина сочувственно ее слушала, качая головой и охая при каждой ея жалобѣ. Досыта наговорившись, Марья Васильевна отпустила Катерину и, оставшись одна, дала полную волю слезамъ. Долго плакала она, пока не заснула наконецъ мертвымъ сномъ.
Но еще большее безпокойство и тревога овладѣли ею, когда она проснулась на слѣдующее утро, безпомощная и растерянная. И въ довершеніе еще бѣдъ, всѣ оставили ее, даже и о. Павелъ, такъ что и поговорить, кромѣ Катерины, было ей не съ кѣмъ, и къ сознанію полнѣйшей безпомощности присоединялось еще чувство заброшенности, стыда и всеобщаго осужденія. Плача и жалобно причитая, сидѣла Марья Васильевна, забившись въ самый дальній уголокъ своей спальни, и даже на собственный дворъ свой не смѣла она показаться.
О. Павелъ и его жена неожиданно вдругъ очутились въ неловкомъ положеніи. Beau monde, дотолѣ дружный, раздѣлился на двѣ враждебныя партіи, между которыми и приходилось выбирать. Лично и о. Павелъ, и попадья гораздо больше удовольствія находили въ обществѣ простой и разговорчивой Марьи Васильевны и къ тому же всей душой было имъ жаль бѣдной старухи, но, во-первыхъ, Носова была богаче и самостоятельнѣе Марьи Васильевны, да и держала себя болѣе важно, а потому справедливо и считалась первой особой въ Нагорномъ, во-вторыхъ -- она была старинной ихъ знакомой, наконецъ и правда была на ея сторовѣ, и потому прекратить съ нею знакомство было невозможно, видаться же въ то же время и съ Марьей Васильевной -- можно, пожалуй, обидѣть Анну Николаевну. По этимѣто соображеніямъ и рѣшилъ о. Павелъ не бывать болѣе у Марьи Васильевны. Подкрѣпилъ онъ себя въ этомъ рѣшеніи еще тѣмъ, что ему, какъ священнику и бывшему духовному отцу преступной жены, подобаетъ не покровительствовать пороку, а карать его, и потому дальнѣйшее знакомство съ Марьей Васильевной, какъ отчасти замѣшанной въ грѣхѣ своей дочери, даже и не приличествовало бы его, о. Павла, сану.
Такъ-то всѣми и была оставлена Марья Васильевна, всѣми, кромѣ одной лишь Катерины Павловны. Бѣдная дѣвушка со всей силой простого своего сердца продолжала любить Наденьку, продолжала, не смотря и на полное забвеніе этой послѣдней, которая ни въ одномъ письмѣ и не упоминала даже о ней. "Гдѣ ужъ ей тамъ, среди баловъ да кавалеровъ, еще думать обо мнѣ?" Такъ извиняла она забывчивость подруги и продолжала ее любить, искренно радуясь, что Наденькѣ такъ весело живется, и всей душой наслаждаясь долетавшими до нея отголосками этой веселой и шумной жизни. И теперь, когда Надежда Ѳедоровна такъ ужасно въ глазахъ всѣхъ провинилась, Катерина Павловна все-таки не оставила ея и тотчасъ же, безъ всякихъ колебаній, стала на ея сторону, всѣмъ сердцемъ сочувствуя ея новой любви и несомнѣнной силой этой любви извиняя проступокъ подруги. И такъ сильна была ея привязанность къ Наденькѣ, что не побоялась Катерина Павловна даже и пойти противъ всѣхъ, противъ отца съ матерью, противъ грозной Носовой, и одна продолжала навѣщать Марью Васильевну.
Марья Васильевна такъ ей обрадовалась, когда она пришла вечеркомъ, какъ не обрадовалась бы, можетъ-быть, и самой Наденькѣ. До того тронуло вниманіе поповны несчастную, всѣми брошенную старуху, что Марья Васильевна не знала, чѣмъ бы ей въ достаточной мѣрѣ выказать свою любовь и благодарность Катеринѣ Павловнѣ, и съ родной дсчерью не могла бы мать обращаться такъ тепло и нѣжно, какъ обращалась Марья Васильевна съ Катериной Павловной.
Онѣ видались каждый день, и вдвоемъ всласть наговаривались о Наденькѣ. Марья Васильевна перечитала Катеринѣ Павловнѣ всѣ письма дочери и всѣ жалобы этой послѣдней на мужа, и Катерина Павловна, приведенная въ ужасъ такимъ неслыханнымъ тиранствомъ, пришла къ заключенію, что человѣкъ, неспособный оцѣнить такой красавицы и умницы, какъ Наденька, не достоинъ и ея любви, и потому бѣгство Наденьки вполнѣ извинительно. Одно только очень интересовало Катерину Павловну, на кого похожъ новый предметъ Наденьки, на графа ли Фабіана де Медіана, или же на графа Эдмонда Монте-Кристо -- любимые герои любимыхъ ея романовъ, читанныхъ ею безсчетное число разъ.
Но тутъ ей оставалось основываться на однѣхъ только собственныхъ своихъ догадкахъ, ибо Марья Васильевна ничѣмъ уже не могла ей помочь: она и сама ничего не знала о дочери. Надежда Ѳедоровна такъ увлеклась своей новой страстью, что совершенно забыла о матери и долго ничего ей не писала, и поневолѣ приходилось Марьѣ Васильевпѣ довольствоваться тѣми лишь скудными и, разумѣется, неблагопріятными для Надежды Ѳедоровны свѣдѣніями, которыми Анна Николаевна благоволила дѣлиться съ семействомъ о. Павла. Впрочемъ, положительныя свѣдѣнія Марья Васильевна и Катерина Павловна съ успѣхомъ замѣняли мечтами и догадками и порой такъ увлекались въ своихъ разговорахъ, что участь Наденьки являлась въ ихъ мечтахъ завидной и блестящей, и обѣ успокаивались и даже веселѣли. Большимъ утѣшеніемъ была въ эти дни для Марьи Васильевны Катерина Павловна, и страшно за это привязалась къ ней бѣдная старуха.