Оказалось, что тотчасъ ѣхать въ Крымъ невозможно, ибо не готовы еще заказанные наряды, самые ужъ необходимые, какъ увѣряла Надежда Ѳедоровна, и день или два придется ихъ подождать. Но такъ хорошо было возлѣ нея Алгасову, что безъ всякой досады встрѣтилъ онъ эту задержку. Они были вмѣстѣ -- и этого съ него было довольно. Вмѣстѣ ѣздили они по магазинамъ, дѣлая покупки и заказывая для Надежды Ѳедоровны новые и новые наряды, и время проходило такимъ образомъ незамѣтно.
Вокругъ нихъ раздавалось шумное веселье послѣднихъ дней масляницы, и они не остались ему чужды. Ѣхать съ нею въ театръ или на балъ въ Собраніе Алгасовъ боялся, не желая ни съ кѣмъ встрѣчаться въ Москвѣ, и оба не мало смѣялись они тому, что нельзя имъ поѣхать въ театръ. Но два раза были они въ Стрѣльнѣ, и Надеждѣ Ѳедоровнѣ одинаково понравились и быстрая ѣзда на морозѣ, и пѣнье цыганъ, и ихъ шумная болтовня, и дорогой ужинъ съ шампанскимъ и жжёнкой. Шампанское еще болѣе развеселило ее, ея разрумянившееся личико стало еще милѣе, еще ярче заблестѣли ея синіе глазки, и что-то до-нельзя увлекательное было въ безпечномъ, страстной нѣги и безумной жажды наслажденій исполненномъ ея весельи... Много разъ бывалъ Алгасовъ въ Стрѣльнѣ -- и никогда еще не было ему тамъ такъ хорошо.
Но ни на минуту не покидали ихъ мечты о Крымѣ, и какъ только получены были самые нужные наряды, не дожидаясь уже остальныхъ заказовъ, тотчасъ же покинули Алгасовъ и Надежда Ѳедоровна Москву, спѣша на югъ.
Не весела безконечная эта дорога до Севастополя, но не весела она для обыкновеннаго путника, Алгасову же и Надеждѣ Ѳедоровнѣ всюду было одинаково хорошо и весело, и даже и не замѣтили они утомительнаго и длиннаго переѣзда и не видали, какъ доѣхали до Севастополя. Пріѣхали они туда ночью, и когда, на слѣдующее утро, Алгагасовъ подошелъ къ окну и увидѣлъ Южную бухту, ея желтые, покрытые развалинами и рѣдкой зеленью холмистые берега и тѣнистую рощу Стотысячнаго кладбища въ сторонѣ -- видъ моря, впервые тутъ имъ увидѣннаго, поразилъ его и приковалъ къ окну. Алгасовъ не могъ насмотрѣться на эту густую синеву, столь рѣзко отдѣлявшуюся отъ желтыхъ, глинистыхъ береговъ, и долго не отходилъ онъ отъ окна, съ восторгомъ любуясь этимъ новымъ для него зрѣлищемъ. Наконецъ онъ позвалъ свою Наденьку -- и тоже засмотрѣлась она на море.
-- Какъ хорошо! невольно воскликнула она.
Тотчасъ же пошли они гулять. Въ то время заброшенный послѣ войны городъ носилъ еще явственные слѣды несчастной осады: на всѣхъ улицахъ на каждомъ шагу попадались полуразрушенные, продырявленные ядрами дома безъ крышъ и оконъ и, рѣзко отчеканиваясь на темно-синемъ небѣ, мрачно возвышались надъ городомъ развалины громадныхъ казармъ, печальнымъ фономъ служа красовавшемуся передъ ними памятнику адмирала Лазарева. Невеселый видъ представляло это множество всюду разсѣянныхъ развалинъ, но для не-севастопольца особый какой-то характерный отпечатокъ оригинальности и новизны придавали онѣ городу, напоминая въ то же время тяжелую трагедію, недавно здѣсь разъигравшуюся. Съ невольнымъ уваженіемъ глядѣлъ на нихъ Алгасовъ, любуясь также и новымъ для него видомъ приморскаго южнаго города. Все тутъ было интересно и ново для него, и природа, и населеніе, и самый характеръ улицъ и зданій, но когда онъ поднялся съ Надеждой Ѳедоровной на бульваръ, къ памятнику Козарскому, и, во всемъ своемъ величіи, красиво обрамленное извилистыми, желтыми берегами, переливая тысячью отливовъ отъ свѣтло-зеленаго до темно-синяго, сверкая, волнуясь и пѣнясь, вдругъ предстало передъ нимъ ярко-освѣщенное весеннимъ солнцемъ море -- тутъ невольно остановился онъ, пораженный, до глубины души потрясенный необъятной этой безпредѣльностью и мощной красотой. Клочокъ моря, видѣнный имъ утромъ изъ окна гостинницы, онъ былъ ничто въ сравненіи съ величественной этой картиной, и долго безмолвно стоялъ тутъ Алгасовъ, и съ каждой минутой все возрасталъ его восторгъ.
Есть особая какая-то, непонятная, но могучая сила въ морѣ, разстилающемся у ногъ человѣка, и никакой другой видъ не сравнится съ этомъ видомъ, пустыннымъ, величавымъ и блестящимъ въ одно и то же время: видъ моря невольно приковываетъ взоры и неотразимо влечетъ къ себѣ душу, навѣки ее покоряя, и сколько бы ни смотрѣть на море -- нельзя имъ наглядѣться; съ одинаковымъ восторгомъ всегда любуешься имъ и съ одинаковой радостью ждешь новыхъ и новыхъ съ нимъ свиданій, каждый разъ все открывая въ этой однообразной съ виду картинѣ новыя и словно еще невиданныя доселѣ красоты...
Долго неподвижно стоялъ Алгасовъ, глядя впередъ, вдаль, туда, гдѣ синее море сливалось съ горизонтомъ. Надежда Ѳедоровна тоже полюбовалась видомъ и моремъ, но слишкомъ продолжительное восторженное состояніе Алгасова утомило ее: она сѣла на лавочку возлѣ памятника и разсѣянно стала глядѣть по сторонамъ, дожидаясь Алгасова.
Первая минута восторга прошла, и Алгасовъ почувствовалъ потребность подѣлиться съ кѣмъ-нибудь этимъ первымъ сильнымъ впечатлѣніемъ, произведеннымъ на него природой: доселѣ онъ зналъ одну лишь ту, пебогатую къ тому же природу, среди которой онъ родился и выросъ, а родная природа, какова бы ни была она -- она можетъ плѣнять, нравиться, пожалуй даже и восторгать въ иныя минуты человѣка, но не потрясать его. Алгасовъ оглянулся и подозвалъ Надежду Ѳедоровну. Она тотчасъ же подошла къ нему.
Въ восторженныхъ выраженіяхъ передалъ ей Алгасовъ все, что возбудилъ въ немъ видъ безпредѣльнаго моря, и его чувства выражались такъ страстно и сильно, что даже и Надежда Ѳедоровна поддалась этой силѣ и иными уже глазами взглянула на море. И море, и весь видъ съ бульвара показались ей обширнѣе и красивѣе, и даже величественнѣе, послѣ словъ ея Саши, и она то и дѣло за нимъ повторяла: