Возвращались они вечеромъ, при закатѣ. Надежда Ѳедоровна повеселѣла и оживилась, очутившись въ лодкѣ, и весело кончилась такимъ образомъ прогулка. Они болтали и смѣялись, любуясь закатомъ, и такъ хорошо было имъ качаться на морскихъ волнахъ и наблюдать за оригинальными медузами, во множествѣ плававшими вокругъ лодки, что жаль даже стало имъ, когда лодка причалила наконецъ къ пристани. Они рѣшили еще немного покататься и проѣхались по всей Южной бухтѣ, мимо полу-разрушеннаго, засыпающаго Севастополя.
На слѣдующій день они посѣтили Стотысячное кладбище и объѣхали всѣ замѣчательныя мѣста въ окрестностяхъ Севастополя, памятныя по геройскимъ подвигамъ его защитниковъ. Надежда Ѳедоровна всюду слѣдовала за Алгасовымъ. Онъ разсказывалъ ей все, что зналъ о Крымской кампаніи и объ отдѣльныхъ ея эпизодахъ, и Надежда Ѳедоровна слушала его, любуясь имъ и наслаждаясь сознаніемъ, что она идетъ возлѣ него, свободная и любимая, и съ нимъ гуляетъ подъ небомъ желаннаго юга. Его общество скрасило для нея скучное посѣщеніе нисколько не интересовавшихъ ея развалинъ и разныхъ бывшихъ траншей и бастіоновъ, и съ Алгасовымъ она осмотрѣла ихъ всѣ.
Много еще оставалось интереснаго и въ Севастополѣ, и вокругъ него, но слишкомъ уже манилъ ихъ настоящій югъ, скрывавшійся тамъ, за скалами Яйлы, и они поспѣшили туда. Природа влекла ихъ сильнѣе, чѣмъ Севастопольскія историческія воспоминанія, и на другой же день на лошадяхъ отправились они въ Ялту.
Съ восторженными мечтами о конечной цѣли своего пути покинули они Севастополь и всю дорогу все говорили о югѣ, догадываясь, что-то увидятъ они завтра, каковы-то всѣ эти прославленныя чудеса юга, и съ нетерпѣніемъ дожидаясь близкаго уже часа. А говорить и мечтать былъ имъ полный просторъ: ничѣмъ не развлекали ихъ окружающія Севастополь пустыни, и трудно даже было представить себѣ; чтобы унылыя пустыни эти, да еще въ такомъ недалекомъ разстояніи, могли вдругъ смѣниться живописными скалами и роскошными южными садами...
Казалось, и конца не будетъ этимъ пустынямъ, какъ вдругъ, совершенно неожиданно, появились вдали главы Георгіевскаго монастыря; издали казалось, что и самый монастырь этотъ стоитъ среди тѣхъ же скучныхъ пустынь, и съ недоумѣніемъ и даже съ нѣкоторымъ разочарованіемъ смотрѣлъ на него Алгасовъ: ровная пустыня, и ничего, кромѣ пустыни нигдѣ не видать было вокругъ. Ничего, повидимому, не обѣщалъ этотъ маленькій и бѣдный монастырь, но когда Алгасовъ вышелъ въ монастырскій садъ и взглянулъ внизъ, на море, онъ понялъ тутъ, почему такъ славится это живописное мѣстечко.
Монастырь построенъ надъ самымъ моремъ, наверху высокаго, почти отвѣснаго скалистаго берега, по крутому и каменистому склону котораго раскинутъ монастырскій садъ, жиденькій и тощій, не украшающій, а скорѣе, нарушающій суровую окрестную пустынность. Далеко внизу, у подножья береговыхъ обрывовъ, красуется небольшой заливчикъ, словно стражами, обставленный громадными, одинокими, оторванными отъ береговъ скалами, а дальше до самаго горизонта разстилается сверкающее синее море. Эта величавая пустынность, эти гигантскія, красныя базальтовыя скалы, чудно расцвѣченныя и сѣрымъ, и фіолетовымъ, и бѣлымъ -- еще тѣмъ болѣе поразило все это Алгасова, чѣмъ менѣе былъ онъ подготовленъ къ этому зрѣлищу: ничего подобнаго не ожидалъ онъ увидѣть и никогда еще до сихъ поръ не видалъ и не зналъ.
Но въ первую минуту, сверху, онъ сначала и не замѣтилъ этихъ скалъ или, вѣрнѣе, не постигая еще всего ихъ величія, не обратилъ на нихъ должнаго вниманія. Когда же онъ сталъ спускаться и мало-по-малу выростать передъ нимъ стали эти скалы -- съ каждымъ его шагомъ все яснѣе становилась ему тутъ ихъ красота и значеніе, и понялъ онъ свою ошибку. Ни на что уже, кромѣ этихъ скалъ, и не смотрѣлъ онъ теперь, но когда онъ сошелъ внизъ и вдругъ оглянулся на ближайшую, у ногъ которой онъ находился, самую изо всѣхъ громадную, грозно воздымавшуюся надъ моремъ, чуть не изъ самыхъ волнъ его, обнаженную скалу -- онъ даже остановился отъ восторга и изумленія, такъ величава и неожиданно-прекрасна показалась ему дикая, изрытая временемъ, оглоданная волнами, гигантская скала эта. Передъ этимъ впечатлѣніемъ ничто было все, что онъ видѣлъ сверху. Съ одной стороны -- безпредѣльное море, съ другой -- базальтовыя эти громады, кажется, вотъ-вотъ готовыя обрушиться и раздавить подошедшаго къ нимъ дерзкаго и въ особомъ, подавляющемъ, даже хочется думать -- преувеличенномъ величіи выступающія передъ этимъ дерзкимъ, и какимъ ничтожнымъ, маленькимъ, слабымъ почувствовалъ себя Алгасовъ, стоя на узкой тропинкѣ, скупо оставленной моремъ у самаго подножья грозной скалы... Онъ смотрѣлъ и на нее, и на остальныя скалы, такія же тяжелыя и дикія, и страннымъ даже показалось ему, что такъ мало обратилъ онъ на нихъ вниманія, глядя на нихъ сверху, отъ монастыря... Наконецъ пошелъ онъ далѣе, по берегу моря. Величавыя скалы высились надъ самой его головой, и даже море забылъ онъ, весь отдавшись безмолвному восторгу передъ этой еще невиданной имъ красотой. Съ почтеніемъ, съ восторгомъ, почти съ любовью глядѣлъ онъ на гигантскія темныя скалы, еле осмѣливаясь къ нимъ приближаться, и подолгу смотрѣлъ на всѣ поочередно, словно навѣки хотѣлъ онъ запомнить величаво-прекрасный образъ каждой изъ нихъ.
Лишь изрѣдка, въ разсѣлинахъ, росли кое-гдѣ по скаламъ и береговымъ обрывамъ кривыя, обтрепанныя бурями деревья, еще болѣе дикости придававшія и безъ того уже дикой картинѣ, и, глядя отсюда на общій видъ всего берега, еще досаднѣе стало тутъ Алгасову на монастырскій садъ съ его тощей растительностью: еще если бы густая зелень, сама по себѣ прекрасная, украшала этотъ садъ, можетъ-быть, она служила бы рѣзкой противоположностью съ обнаженными красными скалами и, оттѣняемая ими, сама оттѣняла бы ихъ дикую величавость. Но этотъ бѣдный и чахлый садъ -- плодъ столькихъ усилій человѣка -- какимъ непріятнымъ и тусклымъ пятномъ выступалъ онъ среди общаго грознаго величія окружающей пустынности, и невольно стремилось воображеніе Алгасова нарисовать ему берега эти такими, какими они были бы безъ этого сада, какими видѣла ихъ Ифигенія...
Алгасовъ стоялъ на берегу, у самаго подножья грозной скалы, прислушиваясь къ вѣчному рокоту моря, брызгами своими обдававшаго его ноги. Его душа была полна этой окружавшей его величавой красоты, и словно моложе сталъ онъ душой -- такъ хорошо, легко и свободно было ему тутъ. Невольно захотѣлось ему и Наденьку привести сюда, чтобы и она насладилась дивной этой картиной. Еще разъ оглянувшись вокругъ, быстро, не останавливаясь, пошелъ онъ наверхъ, словно обиліе впечатлѣній утроило его силы; но какъ ни спѣшилъ онъ къ Наденькѣ -- все-таки не могъ онъ еще и еще не обернуться и не взглянуть на море и скалы...
Когда онъ дошелъ наконецъ до верхней площадки сада и взглянулъ оттуда внизъ -- еще болѣе удивился онъ, что величіе скалъ не поразило его тотчасъ же, какъ только вышелъ онъ въ первый разъ на эту площадку. Тогда почти и не замѣтилъ онъ этихъ скалъ, и до того ничтожными ему показались онѣ, что онъ возъимѣлъ даже дерзкую мысль взобраться на одну изъ нихъ, самую величавую и самую изо всѣхъ прекрасную, и тогда, сверху, это казалось ему не особенно труднымъ. Теперь точно такъ же ясно, какъ и оттуда, снизу, выступало передъ нимъ все величіе этихъ скалъ, и взглянувъ на ту изъ нихъ, на которую онъ хотѣлъ-было взойти, онъ не могъ не улыбнуться и мысленно попросилъ у грозной скалы прощенія за свою дерзость... Теперь ужъ и не могъ бы онъ, если бы и захотѣлъ, не обратить вниманія на эти скалы и не увидѣть всего ихъ подавляющаго величія.