А счастье ихъ, покоряясь непреложному закону всего сущаго, уже склонялось къ закату, и если съ виду все и шло у нихъ какъ будто бы попрежнему, то на это было много причинъ. Во-первыхъ, Надежда Ѳедоровна обладала особой способностью сживаться со всякой, хоть мало-мальски сносной жизнью и, разъ попавъ на извѣстное теченіе, покорно плыть по немъ до первой преграды, во-вторыхъ, самъ Крымъ съ его новой для нихъ красотой, составлявшій все содержаніе ихъ жизни, въ которой вѣрнымъ его товарищемъ и спутникомъ всегда являлась Алгасову его хорошенькая подруга, а наконецъ -- и это самое главное -- отдыхъ не утомилъ еще Алгасова. Всю жизнь свою не зналъ онъ отдыха, и теперь, отдавшись ему, онъ продолжалъ еще нѣжиться, наслаждаясь любовью, красотой, природой Крыма и своимъ абсолютнымъ умственнымъ far-niente, какъ утромъ, проснувшись, съ наслажденіемъ продолжаетъ лежать много потрудившійся наканунѣ человѣкъ, хотя за ночь и успѣлъ уже онъ отдохнуть. Не зная отдыха во время работы, тѣмъ полнѣе и дольше должна была наслаждаться имъ, разъ дорвавшись до него, дѣятельная натура Алгасова. Ничто еще не звало его къ труду и жизни, ему было хорошо пока и даже на умъ не приходила мысль ни о какой перемѣнѣ.
Но очевидно, что счастье, основанное на такомъ непрочномъ фундаментѣ, не могло быть надежнымъ. Ихъ жизнь шла еще, какъ она началась, также тихо и невозмутимо счастливо, но одно уже то, что неожиданно появившійся среди нихъ Авринскій не оказался лишнимъ въ ихъ уединеніи, уже это ясно доказывало, что шла она такъ по одной лишь инерціи. Въ силу этой инерціи, при благопріятной обстановкѣ и еще пять мѣсяцевъ, даже и больше, пожалуй, могла бы она продлиться, но во всякомъ случаѣ достигла уже той высшей своей точки, когда малѣйшая случайность нарушаетъ установившуюся гармонію жизни и вызываетъ въ ней рѣзкій переломъ, т. е. иначе, когда является необходимость или немедленно же обновить любовь, вложивъ въ нее новое содержаніе, или же навѣки проститься и съ нею, и съ тѣмъ счастьемъ, которое она давала.
Такъ же тихо и счастливо, какъ и въ апрѣлѣ, и въ маѣ, жилось Алгасову и Надеждѣ Ѳедоровнѣ и въ іюлѣ, и въ августѣ, когда Алгасову вдругъ вздумалось пригласить Авринскаго, и оказалось, что словно его лишь и не хватало имъ для полноты ихъ счастья; оба они оживились съ появленіемъ Авринскаго, обоимъ стало веселѣе, и оба одинаково бывали рады, когда онъ пріѣзжалъ: охватившій ихъ чудный сонъ живой любви, очевидно, уже кончался и начиналась непріятная минута пробужденія...
До сихъ поръ Алгасовъ и Надежда Ѳедоровна жили, какъ отшельники, въ совершенномъ уединеніи, живя только другъ для друга, для своей любви и для Крыма. Авринскій явился между ними, какъ представитель общества и жизни, и напомнилъ имъ объ обществѣ и жизни. Любовь не замѣняла уже имъ въ эту минуту всѣхъ и всего, какъ три мѣсяца назадъ -- и они не отвернулись отъ общества, особенно Надежда Ѳедоровна, которая первая о немъ и вспомнила.
Какъ-то, между разговоромъ, она упомянула однажды Авринскому о своей страсти къ картамъ и сказала, какъ давно уже не играла она и съ какимъ удовольствіемъ съиграла бы теперь нѣсколько робберовъ. Авринскій съ величайшей готовностью предложилъ свои услуги, тотчасъ же послали въ Ялту за картами и на той же увитой виноградомъ террасѣ, въ виду того же синяго моря втроемъ усѣлись они играть въ винтъ. Но, во-первыхъ, втроемъ Надежда Ѳедоровна играть не любила, а во-вторыхъ, и Алгасовъ съ большимъ, къ великому ея удивленію, неудовольствіемъ и послѣ долгихъ лишь просьбъ съ ея стороны согласился наконецъ играть и, чтобы избѣжать въ будущемъ этихъ неудобствъ, Авринскій вызвался представить Надеждѣ Ѳедоровнѣ двухъ наипріятнѣйшихъ партнеровъ. Онъ тутъ же назвалъ ей двухъ молодыхъ людей, одного офицера и одного статскаго, которыхъ обоихъ зналъ и Алгасовъ. Надежда Ѳедоровна съ восторгомъ согласилась на это, въ угоду ей молча согласился и Алгасовъ.
И на другой же день тихая дотолѣ дача наполнилась гостями. Весь домъ былъ ярко освѣщенъ, играли въ карты, говорили, смѣялись, ужинали, пили шампанское, однимъ словомъ -- всѣмъ было весело, и особенно Надеждѣ Ѳедоровнѣ. По ея словамъ, никогда еще она такъ не веселилась, и на прощанье съ милой улыбкой настойчиво просила она# своихъ гостей не забывать ея и почаще ее навѣщать, что восхищенные красотой ея гости съ удовольствіемъ и обѣщали ей исполнить.
Всѣмъ было весело въ этотъ вечеръ, кромѣ Алгасова. Безпечное, шумное веселье молодежи -- оно уже было чуждо ему, уже не могъ онъ раздѣлять его и не въ силахъ былъ отдаться ему такъ же искренно, какъ отдавались юноши, какъ и самъ отдался бы онъ лѣтъ 10 тому назадъ. Да и шутка сказать -- десять лѣтъ!
Послѣ многихъ лѣтъ, бъ первый разъ попадалъ онъ тутъ въ оживленный присутствіемъ хорошенькой женщины кружокъ веселящейся и влюбленной въ нее молодежи, и съ горечью увидѣлъ Алгасовъ, какъ чуждо стало ему безпричинное веселье молодости... А какъ хорошо и весело бывало ему въ прежніе годы, когда точно также для одной только оживленной болтовни да веселаго хохота собиралась молодежь вокругъ Вѣры Юрьевны... Да, давно уже было это, да и самой Вѣры Юрьевны нѣтъ уже въ живыхъ... Безвозвратно ушла его молодость, и теперь иныя, болѣе зрѣлыя наслажденія только и остаются ему: жизнь, любовь, дружба, общество, все общество въ полномъ его составѣ, со всѣмъ цикломъ своихъ интересовъ и удовольствій. А молодежь еще не общество, это лишь ничтожнѣйшая его часть, нея отдѣльныя радости уже не существуютъ для него, Алгасова.
Такія мысли занимали его весь вечеръ и къ такому выводу, ища въ немъ примиренія и утѣшенія, пришелъ онъ, между тѣмъ какъ самъ онъ сидѣлъ у карточнаго стола, разсѣянно глядя въ карты то къ тому, то къ другому. Ему стало грустно, грустно за свою кончающуюся молодость, быстрыми шагами подвигавшуюся къ старости, грустно въ первый еще разъ въ Крыму, съ тѣхъ поръ, какъ онъ тамъ поселился. И когда всѣ ушли, тихо поцѣловалъ онъ оживленную и дѣтски-веселую, хорошенькую свою Наденьку, обнявъ ее и любуясь ею. Тотчасъ же со смѣхомъ принялась она болтать, ласкаясь къ нему и повѣряя ему свои впечатлѣнія, и такъ хорошо и весело было ей самой, что и вниманія не обратила она на душевное состояніе Алгасова и не замѣтила охватившей его грусти.
Таково было начало -- и быстро ворвалась за нимъ на тихую дачу шумная жизнь веселой молодежи. Рѣдкій день не было гостей у Надежды Ѳедоровны. Молодые люди приводили своихъ пріятелей и не только по вечерамъ, но и днемъ, и за обѣдомъ стали появляться у нея гости, стали устраиваться веселыя кавалькады, пикники, праздники, и къ безпечному этому веселью какъ-то слишкомъ уже рѣзко не шла серьезная фигура Алгасова. Онъ умѣлъ быть живымъ и веселымъ наединѣ съ Надеждой Ѳедоровной, со своими друзьями или въ многочисленномъ свѣтскомъ обществѣ, но среди этой чуждой и плохо знакомой ему молодежи -- тутъ его покидало обычное его оживленіе. Не могъ онъ раздѣлять ихъ веселаго молодого хохота, по самому ничтожному поводу громко оглашавшаго весь садъ; не о чемъ было ему говорить съ ними, ибо гораздо болѣе всякихъ его разговоровъ занимала ихъ красота, молодость и веселье Надежды Ѳедоровны, а онъ не могъ и не умѣлъ уже теперь вмѣшиваться въ толпу ея юныхъ поклонниковъ, какъ бывало прежде, при Вѣрѣ Юрьевнѣ, когда, вмѣстѣ съ другими, и самъ ухаживалъ онъ за своей Вѣрочкой, любуясь ею и наслаждаясь сознаніемъ, что она любитъ его и изо всѣхъ выбрала именно его...