Молчаливый, для всѣхъ и всему чужой, никому ненужный, расхаживалъ онъ по своимъ наполненнымъ гостями комнатамъ. Гости и не замѣчали даже его, густой толпой окружая Надежду Ѳедоровну. Алгасову пришлось разъигрывать глупую и смѣшную роль стараго мужа молодой красавицы-жены, и невольно вспомнился ему Алексѣй Никитичъ Бобровъ, когда этотъ послѣдній, пріѣзжая иногда на дачу къ женѣ, заставалъ у нея ея молодыхъ гостей. Походивъ немного по комнатамъ, кое о чемъ поговоривъ для порядка то съ тѣмъ, то съ другимъ, Алгасовъ уходилъ обыкновенно въ садъ, спускался внизъ и шелъ туда, гдѣ за арабесками изъ букса росли тополя и кипарисы. Онъ зналъ, что Надежда Ѳедоровна и ея гости никогда не заглядываютъ въ эту часть сада и по цѣлымъ часамъ проводилъ тамъ одинъ, сидя въ павильонѣ на скалѣ или взадъ и впередъ расхаживая по самымъ дальнимъ дорожкамъ.
Нельзя сказать, чтобы пріятна была ему эта происшедшая въ ихъ жизни перемѣна; всей душой было ему жаль недавней тишины, но въ сущности ему не на что было жаловаться: веселье, поклонники, удовольствія, нисколько, повидимому, не измѣнили они Надежды Ѳедоровны и не уменьшили ея любви къ не мѣшавшему ей жить Алгасову. Попрежнему любовалась она имъ, никого не находя красивѣе его, и оживленная весельемъ, возбужденная поклоненіемъ, раздраженная этимъ окружавшимъ ее чадомъ, еще даже съ большей горячностью и нѣжностью ласкалась она къ Алгасову, да и самому гораздо болѣе ему нравилась она въ эти минуты. Новый образъ ихъ жизни словно обновилъ ихъ страсть, вернувъ ей весь былой ея огонь.
А жизнь ихъ съ каждымъ днемъ все становилась шумнѣе и шумнѣе. Число ихъ гостей постоянно прибывало, и съ удивительнымъ искусствомъ изобрѣтала Надежда Ѳедоровна новыя и новыя развлеченія, выдумывая то верховыя прогулки ночью, то иллюминацію въ саду, то обѣдъ на Ай-Петри или ужинъ гдѣ-нибудь на морскомъ берегу, а разъ отправились даже въ открытое море пить тамъ жжёнку; шампанское лилось при этомъ рѣкой, въ воздухѣ носились пары восторженной влюбленности и винтъ царилъ надо всѣмъ.
Алгасовъ рѣдко участвовалъ въ этихъ увеселеніяхъ и поѣздкахъ, съ каждымъ днемъ все болѣе отдаляясь отъ окружавшей Надежду Ѳедоровну молодежи. Скучно и тоскливо было ему среди ихъ шумнаго веселья: оно напоминало ему прошлое, а воспоминанія вызывали сожалѣнія, сожалѣнія рождали думы, все тѣ же прежнія назойливыя думы о жизни, о ея задачахъ и цѣляхъ. По цѣлымъ вечерамъ оставаясь теперь одинъ, снова сталъ онъ разбирать свою жизнь, добираясь въ ней счастья и въ этихъ выпавшихъ на его долю крупицахъ счастья выискивая черты счастья общаго, того счастья, которое онъ полагалъ идеаломъ и основой жизни. А разъ ужъ начались эти думы -- всецѣло завладѣли онѣ имъ и снова охватила его старая жизнь, вся посвященная исканіямъ и полная сомнѣній, и, отдаваясь ей, съ грустью прощался онъ съ недолгимъ своимъ отдыхомъ и съ этимъ отраднымъ покоемъ, среди котораго такъ тихо и счастливо прожилъ онъ нѣсколько мѣсяцевъ; глубоко благодарный за нихъ судьбѣ, онъ сознавалъ, что эти пять мѣсяцевъ, полные красоты, любви и безмятежнаго счастья -- что это лучшее время его жизни, но и эти мѣсяцы, свое настоящее, свое счастье, все подвергъ онъ безпощадному разбору -- и не нашелъ въ немъ ничего, что удовлетворило бы его и соотвѣтствовало бы его идеалу.
Да, нечего утѣшать себя и обманывать, молодость прошла и не о ней уже надо думать, но о надвигающейся старости и концѣ жизни. А къ чему пришелъ онъ, что дала, что открыла ему жизнь? Пришелъ онъ къ той же пустотѣ, съ которой и началъ, ибо какъ въ 22 года не было у него ничего, кромѣ любви и надеждъ на будущее, такъ и теперь, и въ 32 года, нѣтъ ничего, кромѣ любви да все тѣхъ же невольныхъ надеждъ, съ тою только разницей, что разумъ отказывался уже вѣрить въ ихъ осуществимость. Много радостей, много и горя дала ему жизнь, но все отрывочныхъ, непрочныхъ, случайныхъ радостей, не имѣвшихъ корня въ жизни и потому лишь украшавшихъ, а не дававшихъ ея. А такъ какъ и жизни собственно не было у него,
T. e. личной, любимой и полной жизни, которую онѣ могли бы красить, то безслѣдно и проходили онѣ и забывались, навѣки исчезая въ пучинѣ прошлаго, и одно лишь горе было долговѣчно, роскошно развиваясь на благодатной для него почвѣ, состоявшей изъ гнетущей пустоты да мелочныхъ житейскихъ суетъ. А что открыла ему жизнь? Ничего не открыла, ни да, ни нѣтъ не сказала на тотъ вопросъ, который онъ задалъ ей при самомъ своемъ вступленіи въ нее, и все тѣ же знакомыя, старыя стремленія, надежды и сомнѣнія владѣли имъ и теперь, при.концѣ молодости и жизни, какъ и тогда, въ ея началѣ. Какъ и тогда, только еще стремился онъ къ истинѣ, не зная, гдѣ и въ чемъ искать ея. А скоро уже скажетъ жизнь свое послѣднее для него лично слово... Не бѣда, что не пришелъ онъ ни къ какому положительному рѣшенію: это его личное несчастье, передъ которымъ надо смириться -- и только. Но что завѣщаетъ онъ своимъ преемникамъ, что скажетъ имъ, что, кромѣ слышаннаго отъ Вѣры Григорьевны?
Ко многому стремился онъ, многаго желалъ -- и вотъ, все, что онъ имѣетъ теперь, это природа Крыма да упоительныя ласки красавицы. Но развѣ это жизнь, развѣ это не бѣгство отъ жизни -- наслаждаться благами природы и любви, это всѣхъ и всего затворившись, даже и отъ лучшихъ друзей своихъ?
И вспомнились ему стихи Лермонтова:
Чтобъ, всю ночь, весь день мой слухъ лелѣя,
Про любовь мнѣ сладкій голосъ пѣлъ,