Надо мной чтобъ, вѣчно зеленѣя,
Темный дубъ склонялся и шумѣлъ...
Не разъ ужъ красила любовь его дни, не разъ давала она счастье ему, но, какъ тогда, и теперь не было жизни у него, которую онъ могъ бы раздѣлить съ любимой женщиной, и этотъ недостатокъ жизни всегда и преждевременно гасилъ его любовь. И неизбѣжно то же самое должно случиться и теперь. Обстановка та же, а изъ тѣхъ же данныхъ, какъ ждать изъ нихъ иного какого-нибудь вывода? А какъ хорошо было ему съ Наденькой, какъ и сейчасъ еще хорошо съ ней, какъ радуютъ ея поцѣлуи, какъ чаруетъ ея красота, и заранѣе предвидѣть неминуемый конецъ этого счастья... Сердце сжималось при этой мысли, и еще дороже становилась ему Наденька и то счастье, которое она давала ему; отчаянно и страстно цѣплялся онъ за обломки этого счастья и съ тоской шепталъ, чтобы хоть чѣмъ-нибудь утѣшить себя:
-- По крайней мѣрѣ мнѣ все-таки остается сознаніе, что я былъ молодъ и какъ слѣдуетъ, какъ могъ и умѣлъ, воспользовался молодостью...
Вотъ какія думы овладѣли имъ, и по цѣлымъ иногда днямъ не могъ онъ отъ нихъ отвязаться. Рѣдко появлялся онъ теперь въ гостинной и залѣ, гдѣ безъ него царило самое безшабашное молодое веселье и его отсутствіе, казалось, лишь оживляло это веселье и гости, да и сама Надежда Ѳедоровна нисколько и не думали объ Алгасовѣ, почти даже забывая о немъ, когда его не было на лицо. Днемъ возлѣ него была хоть Надежда Ѳедоровна, а его одинокіе вечера, всецѣло уже были они отданы безотраднымъ его думамъ да чтенію, къ которому онъ тоже вернулся. Жадно накинулся онъ на книги, и все это вмѣстѣ вызвало въ немъ обиліе требовавшихъ исхода мыслей. Необходимо было ему раздѣлить ихъ съ кѣмъ-нибудь, кому-нибудь повѣрить свои думы и сомнѣнія, говорить, развивать свои мысли, а возлѣ былъ у него единственный близкій ему человѣкъ -- это его Наденька, и съ этой минуты недостаточно уже стало ему однихъ только ея поцѣлуевъ, ему потребовалось ея вниманіе, ея сочувствіе и участіе ко всему, что его занимало. Ослѣпленному любовью, даже и въ голову не пришло ему подумать, въ состояніи ли Надежда Ѳедоровна удовлетворить этимъ требованіямъ, и онъ сталъ говорить съ нею, какъ говорилъ когда-то съ своими друзьями, съ Костыгинымъ, Бачуринымъ и Ириной, и дѣлиться всѣмъ, что интересовало его въ прочитанныхъ книгахъ, требуя, чтобы и она ихъ читала, и спрашивая ея мнѣнія о прочитанномъ. Какъ нельзя болѣе простымъ и естественнымъ казалось ему подобное требованіе, между тѣмъ какъ для Надежды Ѳедоровны оно было хуже всякаго наказанія: и безъ того уже кое что развѣ, да и то съ трудомъ лишь, изъ пятаго въ десятое могла бы она понять въ этихъ статьяхъ и книгахъ, теперь же, когда объ однихъ только удовольствіяхъ и думала она -- теперь и подавно не до книгъ было ей, а между тѣмъ Алгасовъ настоятельно требовалъ ея мнѣнія... Съ усиліемъ лепетала она отрывочныя фразы, не зная, что сказать ему, но тутъ самъ же выводилъ онъ ее изъ затрудненія: онъ самъ начиналъ говорить и такъ увлекался своимъ краснорѣчіемъ, что совершенно забывалъ и о ней, и о началѣ разговора.
Все это не могло не рождать между ними болѣе или менѣе крупныхъ неудовольствій. Она скучала, слушая его и читая его книги, и досадовала на него за эти новыя требованія. Онъ сердился, не находя въ ней сочувствія, и часто размолвки эти кончались серьезными ссорами, послѣ которыхъ оба они холодно расходились по своимъ комнатамъ.
Надежда Ѳедоровна привыкла знать и любить въ Алгасовѣ веселаго, страстнаго поклонника, всегда готоваго цѣловать ее и любоваться ею -- и понятно, что не могли ей быть пріятными эти неожиданно вдругъ начавшіяся его приставанія со всякимъ, по ея мнѣнію, вздоромъ. Прежде ей всегда было весело съ Алгасовымъ, теперь же она скучала съ нимъ и со страхомъ все ждала, что-то еще придумаетъ онъ и съ чѣмъ начнетъ къ ней приставать. Но слишкомъ уже хорошо и весело жилось ей и совсѣмъ не до его фантазій было ей въ эти дни. Къ тому же, легкомысленная и безпечная, даже и слушая его, не думала она ни о чемъ, и всего уже менѣе о томъ, что онъ говорилъ -- и только поэтому неудовольствіе Алгасовымъ не шло у нея далѣе непродолжительной и легкой досады и не производила на нее болѣе тяжелаго впечатлѣнія эта внезапно происшедшая въ немъ перемѣна. Надеждѣ Ѳедоровнѣ казалось, что она еще любитъ Алгасова, онъ все еще смотрѣлъ на нее, какъ на товарища и, друга, и обоимъ еще улыбалась имъ любовь.
Былъ жаркій полдень. Надежда Ѳедоровна лежала въ гамакѣ и не то, чтобы дремала, а нѣжилась, обвѣваемая прохладнымъ вѣтеркомъ. Алгасовъ сидѣлъ возлѣ нея и, любуясь ею, качалъ ее. Они были одни, никто не могъ ихъ увидѣть и Надежда Ѳедоровна, почти раздѣтая по случаю жары, съ улыбкой глядѣла на Алгасова, съ восторгомъ любовавшагося красивой ея шеей и грудью.
-- Да, Наденька, хорошо, очень хорошо мнѣ съ тобой и сильно люблю я тебя, милая, началъ Алгасовъ, цѣлуя ее. Много счастья дала ты мнѣ... Никогда еще не было мнѣ такъ хорошо и никогда еще не зналъ я столько счастья и такого полнаго счастья, а между тѣмъ, съ тѣхъ поръ какъ я помню себя, одного только счастья и искалъ я, только его и просилъ у жизни, даже и не его, а хоть указанія на него, на то, что можетъ его дать, и до сихъ поръ никакого отвѣта не давала мнѣ жизнь.
-- Милый, еще поцѣлуй меня... Какъ я люблю твои глаза, они такъ хороши... Но знаешь, милый, ты не такъ чешешься, совсѣмъ не къ лицу! Отчего не дѣлаешь ты спереди, какъ у Ивана Владиміровича? Это такъ шло бы къ тебѣ... Милый, причешись такъ!