-- Что это, Наденька, съ чего это вздумалось тебѣ шутомъ какимъ-то гороховымъ выряживать меня? Вѣдь это чистѣйшій идіотъ, твой Иванъ Владиміровичъ, неужели же мнѣ брать съ него примѣръ?
Алгасовъ проговорилъ это съ видимой досадой.
-- Ну вотъ ужъ и разсердился, милый!.. Ну прости меня... Но вѣдь это по модѣ, какъ чешется Иванъ Владиміровичъ, а мнѣ такъ хотѣлось бы, чтобы ты былъ у меня какъ можно красивѣе, самымъ изо всѣхъ красивымъ...
-- Нѣтъ, ты послушай, взявъ ея руку, продолжалъ Алгасовъ. Этотъ покой, это тихое счастье, которое мы нашли въ Крыму, эта окружавшая насъ тишина, она была такъ хороша, такъ много давала отрады и мира, что невольно просится она на сравненіе со всею житейской суетой, со всѣми треволненіями нашими, и нельзя не подумать: что выше, что ближе къ истинѣ -- суета ли эта, или же эта полная мира и счастья тишина?
-- Что же, мы любили другъ друга... А вѣдь это все я придумала въ Крымъ ѣхать, ты, милый, пожалуй, и не догадался бы этого сдѣлать!.. А мой-то уродъ... Ахъ, какъ я счастлива, что наконецъ-то развязалась съ нимъ, просто вспомнить не могу о немъ безъ отвращенія...
Алгасовъ сжалъ ей руку, какъ бы приглашая слушать.
-- Если признать, что неразлучная съ жизнью суета и все, что дѣлаютъ и чѣмъ такъ заняты люди, если признать, что все это выше покоя, то отчего же меньше даютъ они, меньше удовлетворяютъ насъ и болѣе, повидимому, далеки отъ счастья? А если выше жизни поставить безмятежный покой, если признать его счастьемъ и цѣлью жизни, то вѣдь невольно является вопросъ: не исключительно ли то счастье, которое намъ досталось, доступно ли оно всѣмъ? А развѣ мыслима согласная съ истиной жизнь, та, какою должна она быть, развѣ мыслима она безъ счастья всеобщаго, наполняющаго жизнь всѣхъ и всѣмъ равно доступнаго? Развѣ не грустно это, если мы должны будемъ признать, что не всѣмъ суждено счастье на землѣ, что наша жизнь есть лишь погоня за счастьемъ и борьба изъ-за него... Но если это такъ и если дѣйствительно неизбѣжна эта борьба, мыслима ли тогда любовь, этотъ высшій завѣтъ Спасителя, самая божественная сторона Его ученія? Вѣдь тогда лишь и возможно господство любви на землѣ, когда у всѣхъ будетъ одинъ идеалъ счастья и одна жизнь, всѣмъ равно доступная, все обнимающая и всѣхъ удовлетворяющая, исключающая всякую мысль о борьбѣ...
Надежда Ѳедоровна зѣвнула.
-- Да, начала она, и я часто думаю: изъ-за чего это люди ссорятся, сердятся? Какъ бы хорошо было, если бы всѣ любили другъ друга, жили бы мирно, никого бы не обижали...
-- Но какъ ни поверни дѣло -- сомнѣнія во всемъ, не слушая Надежды Ѳедоровны, продолжалъ Алгасовъ. Если идеалъ земного счастья -- это миръ и покой, насъ окружавшіе, то вѣдь и счастье въ такомъ случаѣ слѣдуетъ признать случайнымъ... Не случайно развѣ намъ досталось оно? Сколько ужъ думалъ я объ этомъ: не простудись и не умри въ Гурьевѣ докторъ Сокольскій -- а что за человѣкъ это былъ, Наденька! Умный, добрый, честный... Или найди твой мужъ другое, болѣе выгодное мѣсто -- и не попалъ бы онъ въ Гурьевъ, и не узналъ бы я тебя, и осталась бы моя жизнь такой же сѣрой и тусклой, такой же далекой даже отъ намека на счастье, какой была она до встрѣчи съ тобой. Но если даже и счастье зависитъ въ жизни отъ случая и только отъ случая -- развѣ не тяжело и не грустно это? Можно ли, если это дѣйствительно такъ, ставить его цѣлью жизни, любить его и стремиться къ нему?... А если не въ счастьи, въ чемъ же тогда видѣть цѣль я смыслъ жизни, лучшее въ ней? Грустно, если все, вся наша жизнь должна зависѣть отъ случая, покоясь на такомъ шаткомъ фундаментѣ. И при чемъ же тогда мы сами, нашъ умъ, наша страстная жажда счастья, если всѣ мы ничто иное, какъ жалкая игрушка случая? А между тѣмъ, оно какъ будто и дѣйствительно такъ: разбери жизнь любого изъ насъ, ту жизнь, которую мы знаемъ и которою живемъ -- что это, какъ не цѣпь самыхъ капризныхъ случайностей?