-- А вѣдь и въ самомъ дѣлѣ, я теперь вспоминаю, перебила его Надежда Ѳедоровна. Тогда мой уродъ все думалъ, куда ему ѣхать: въ Гурьевъ или въ Пензу. И тамъ, и здѣсь нуженъ былъ докторъ. Ужъ не знаю, почему выбралъ онъ Гурьевъ.
Ничего не сказалъ ей на это Алгасовъ, молча взглянувъ на нее.
-- Но съ другой стороны, снова началъ онъ, что исключительнаго, что недоступнаго для всѣхъ въ нашемъ счастьи? Его намъ дала наша любовь, а развѣ любовь только наше съ тобой достояніе? Мы, какъ люди у пристани...
-- Да, кстати о пристани. Нельзя ли велѣть что-нибудь сдѣлать на берегу, чтобы удобнѣе было садиться въ лодку, а то вѣдь въ нее насилу влѣзешь... А знаешь, что мы придумали съ Иваномъ Владиміровичемъ? Достать пѣсенниковъ и съ пѣснями прокатиться по морю... Только въ этой Ялтѣ ничего не достанешь... Впрочемъ, Иванъ Владиміровичъ обѣщалъ поискать.
Алгасовъ замолчалъ, Надежда Ѳедоровна тоже. Онъ глядѣлъ на нее, и такъ хороша была она, съ обнаженной грудью, съ закинутой назадъ головкой, съ густыми, распущенными волосами, падавшими ей на плечи и грудь, что трудно было не засмотрѣться на нее. Онъ нагнулся къ ней и поцѣловалъ ее. Она улыбнулась, протянула къ нему руки, обняла его и тоже горячо поцѣловала, не выпуская его изъ объятій...
Въ другой разъ онъ прочелъ въ "Вѣстникѣ Европы" заинтересовавшую его статью о Флоберѣ. Статья эта напомнила ему всю заносчивую болтовню новѣйшаго натурализма, противъ крайностей котораго онъ всегда горячо возставалъ, и цѣлый рой самыхъ разнообразныхъ мыслей въ немъ вызвала она и тотчасъ же пошелъ онъ къ Надеждѣ Ѳедоровнѣ, чтобы подѣлиться съ ней этими мыслями. Надежда Ѳедоровна была въ своей комнатѣ и, тихо напѣвая, готовила себѣ къ вечеру платье. Равнодушно взглянула она на вошедшаго Алгасова и снова наклонилась къ платью, продолжая перешивать его.
-- Вотъ, Наденька, началъ Алгасовъ, подавая ей книгу интересная статья о Флоберѣ. Ты прочти ее...
-- Хорошо, милый, послѣ только, сейчасъ, ты видишь, некогда мнѣ. Положи на столъ.
-- Дѣло въ томъ, не слушая и садясь съ ней рядомъ, продолжалъ Алгасовъ, что новѣйшій натурализмъ съ своей протокольностыо -- преинтересное явленіе. До какихъ только крайностей могутъ договориться люди! Что бы ни писалъ я -- всегда я долженъ имѣть н ѣ, во имя чего я пишу и требую къ себѣ вниманія. Если въ этомъ н ѣ что преобладаютъ вопросы современные, типы и характеры настоящаго, созданные исключительно условіями теперешней жизни -- тогда естественно описаніе этой жизни займетъ аначительное мѣсто въ романѣ и весь успѣхъ его, всѣ выводы, все будетъ зависитъ отъ вѣрности описанія, это такъ ясно, что и спорить здѣсь не о чемъ. Но съ другой стороны, если это н ѣ что касается вопросовъ міровыхъ, типовъ и характеровъ общечеловѣческихъ -- совершенно иная обстановка требуется тогда для воплощенія этого н ѣ: оно должно ярко выступать передъ читателемъ, во всей своей полнотѣ и цѣльности, въ самой, такъ сказать, совершенной своей формѣ изъ самомъ законченномъ развитіи, и въ развитіи правильно совершавшемся, не искаженномъ никакими усложненіями и побочными вліяніями. Если можно такъ выразиться -- развитіе, все равно, идеи или характера, должно происходить свободно и на полномъ просторѣ, а для этого требуется жизнь, по возможности простая и цѣльная, паша современная, сложная и перепутанная жизнь, со множествомъ ея противорѣчій и сомнѣній, она рѣдко годится для этого. Итакъ, одинъ только выходъ и остается въ такомъ случаѣ -- или упростить современную жизнь, или же взять болѣе простую и цѣльную жизнь прошлыхъ столѣтій. Жоржъ-Зандъ дѣлала первое -- и вотъ яркій примѣръ, что одно реально-вѣрное описаніе обстановки или подробностей еще недостаточно для реально-вѣрной картины самой жизни: у Жоржа-Занда попадаются страницы, поразительныя по яркости и вѣрности описаній -- и все-таки описываемая ею, нарочно освобожденная отъ излишнихъ осложненій жизнь является поэтому вполнѣ отвлеченной отъ жизни дѣйствительной. А не смотря на это, какъ увлекательны ея романы? Но не протокольно-вѣрнымъ описаніемъ жизни увлекательны они, а міровымъ значеніемъ того н ѣ что, во имя котораго она писала. Гюго дѣлаетъ и то, и другое, т. е. и современную жизнь упрощаетъ, гдѣ надо, и въ прошломъ ищетъ нужной ему для наиболѣе полнаго и совершеннаго выраженія его идей простоты. И что тутъ подробности, что вѣрность обстановки и всѣмъ намъ извѣстныхъ житейскихъ мелочей, когда все это окончательно пропадаетъ въ величавомъ развитіи самой идеи? Неужто же ради обстановки жертвовать идеей, т. е. главнымъ ради второстепеннаго? Отвергать романтизмъ, значитъ не понимать, что Notre-Dame невозможна, если все высказанное и воплощенное въ этомъ романѣ вставить въ рамку современной дѣйствительности, но ради этого ее оставлять же безъ вниманія идей, составляющихъ неувядаемую прелесть романовъ Гюго, или не излагать же ихъ въ формѣ сухихъ, отвлеченныхъ трактатовъ. Впрочемъ, послѣднее, т. е. форма, въ которой угодно автору изложить свои идеи, это уже его дѣло, и не намъ у него требовать въ этомъ отчета. Естественно, что картина Гоголевской Россіи необходима для полнаго пониманія Чичикова* или Ноздрева, но съ другой стороны, для изображенія Лира, этого короля съ головы до ногъ, короля, когда онъ является даже въ пустынѣ, безъ королевства и власти, этого воплощенія идеи неограниченнаго монарха Божіей милостью -- для него нельзя искать оригинала въ современной скромной и смирной Викторіи, вполнѣ примирившейся съ жалкой своей долей -- царствовать, но не управлять. И вотъ хорошій примѣръ: Лиръ -- цѣльная, могучая натура, вся сила которой состоитъ въ искренней его вѣрѣ въ свою власть и королевское достоинство и въ ихъ божественный источникъ, и одной только этой вѣрой и руководится онъ, во всемъ всегда дѣйствуя прямо, не зная никакихъ сдѣлокъ ни съ своей совѣстью, ни съ людьми. И ему легко было это, ибо и вокругъ точно также всѣ вѣрили въ его право и святость его власти, одинаково, и приверженцы, и противники, и не было ни у кого ни малѣйшаго даже сомнѣнія въ существующемъ порядкѣ вещей. Но каково пришлось бы Лиру съ этой вѣрой въ свое право на власть въ настоящее время? Власти, можетъ-быть, и добился бы онъ, можетъ-быть, и дѣлалъ бы все по своему, но дѣлалъ бы не въ силу самимъ Богомъ освященнаго права, не потому, что tel est son bon, а въ силу подкупленныхъ штыковъ да съ помощью хитростей, интригъ, уступокъ, злоупотребленій, сдѣлокъ съ совѣстью, и въ результатѣ получился бы не Лиръ, а Наполеонъ III, или, если даже взять время Шекспира -- королева Елисавета. Вотъ какое извращеніе въ цѣльномъ и чистомъ этомъ образѣ произвела бы натуральная школа, если бы она ваялась за него: мы имѣли бы не идеалъ самодержавнаго монарха, а изображеніе простого властолюбія. Итакъ, въ произведеніи, гдѣ все -- воплощеніе извѣстной стороны человѣческаго духа, вѣчнаго, общечеловѣческаго характера, или міровая идея -- тамъ обстановка и жизнь должны быть просты и должны даже исчезать за главнымъ, ибо даже и не второстепеннымъ, а третьестепеннымъ являются онѣ тамъ и не должны уже развлекать вниманія читателя. Оттого-то и держались такъ долго знаменитыя классическія единства: для писателей они были неудобны, это такъ, но романтизму, какъ школѣ, не были помѣхой, даже напротивъ, ибо необходимо требовали простоты дѣйствія, а подумай, если поглубже вникнуть въ сущность романтизма, то вѣдь не только псевдо-классицизмъ XVII и XVIII вѣковъ, но и самый чисто-пробный классицизмъ Грековъ и Римлянъ -- это есть ничто иное, какъ все тотъ же романтизмъ, лишь нѣсколько иначе одѣтый, и Эсхилъ, Софоклъ, Эврипидъ, они такіе же романтики, какъ и Жоржъ-Зандъ или Гюго... По моему съ самаго зарожденія словесности только и были, да только и возможны двѣ школы, или, вѣрнѣе -- два теченія словесности: романтизмъ и натурализмъ, и они же останутся до конца. А этотъ наивный Золя воображаетъ, что онъ Америку открылъ, и иногда договаривается по этому поводу до такихъ изумительныхъ нелѣпостей, что даже смѣшно становится. Вотъ, напримѣръ, если ты помнишь, въ одной статьѣ...
-- Ну про Зола ты уже напрасно такъ говоришь, вдругъ начала Надежда Ѳедоровна, дотолѣ молча и разсѣянно его слушавшая, продолжая перешивать свое платье. Онъ такъ мило пишетъ!