-- Да, ну это совсѣмъ другой вѣдь вопросъ...
-- И что же ты хочешь теперь дѣлать? спросилъ его Костыгинъ.
-- Пока -- ничего особеннаго. Наденькѣ захотѣлось въ Москву -- и вотъ я въ Москвѣ; мнѣ остается только радоваться, что ей не пришелъ въ голову Петербургъ, вѣдь я теперь не то, чтобы совершенно уже свободный человѣкъ!..
-- И ты серьезно думаешь всю жизнь свою отдать Надеждѣ Ѳедоровнѣ?
-- По крайней мѣрѣ, пока хватитъ моихъ силъ... Впрочемъ, съ Наденькой легко живется, докончилъ онъ и замолчалъ.
-- Во всякомъ случаѣ, ты попалъ изъ огня, да въ полымя... Недолго же былъ ты счастливъ! тихо проговорилъ Сергѣй Игнатьевичъ.
-- Зато былъ счастливъ, да какъ еще счастливъ, Сереяса! Что за дѣло, что счастье это состояло въ одномъ только созерцаніи ея красоты -- она того стоитъ, эта красота, она и сейчасъ даже даетъ мнѣ минуты счастья...
-- А я-то радовался, что ты устроилъ наконецъ свою жизнь и нашелъ себѣ счастье и тихую пристань, а ты вотъ какъ устроилъ ее...
-- Хорошо и то, Сережа, что хоть недолго, да побылъ я въ пристани... И не лучше ли, пожалуй, что въ море вышелъ я снова одинъ, а не вдвоемъ?
Поздно уже ночью оставилъ ихъ Константинъ Платоновичъ, но Алгасовъ и Костыгинъ долго еще не ложились, все продолжая говорить.