-- Ну нельзя сказать, не одну лишь тоску, мы знаемъ и счастье, и радости...
-- Не знаете вы одного -- счастливой, полной и разумной жизни, ея и представить даже не можете вы себѣ, ибо всѣ ваши представленія о ней не болѣе, какъ красивыя фразы, а не дѣйствительныя представленія о дѣйствительно-осуществимой жизни. И не знаю, какъ вы, но у меня по крайней мѣрѣ нѣтъ силъ жить и томиться въ ожиданіи минутки счастья или, вѣрнѣе, снисходительно принимаемаго за счастье небольшого развлеченьица. Опредѣленнаго и ясна* то какого-нибудь содержанія для своихъ дней хочу я, я хочу знать, что или самъ я счастливъ, или же непосредственно и прямо содѣйствую счастью и радостямъ моихъ ближнихъ, а именно этого и не можетъ мнѣ дать ваша жизнь.
Константинъ Платоновичъ ничего ему на это не отвѣтилъ, и вскорѣ они простились, дойдя до поворота на Молчановку.
Такъ устроились Алгасовъ и Надежда Ѳедоровна, и оба какъ нельзя болѣе довольны были они своей жизнью. Оба они брали у жизни то, что нравилось каждому изъ нихъ, ни въ чемъ другъ другу не мѣшая. Невыразимо довольный, что снова онъ одинъ, среди привычной холостой обстановки, Алгасовъ возобновилъ свои старыя знакомства и снова зажилъ знакомой уже разсѣянной жизнью обезпеченнаго и свободнаго свѣтскаго человѣка. Надежда Ѳедоровна, красивая и богатая, веселилась въ кругу своихъ поклонниковъ, и обоимъ было хорошо и весело, оба отдыхали отъ своего крымскаго уединенія и, подъ вліяніемъ этой новой, блестящей и шумной жизни, ихъ угасавшая любовь снова вспыхнула яркимъ пламенемъ. Совсѣмъ другой, словно еще незнакомой и необычайно-привлекательной женщиной показалась Алгасову богато-одѣтая, окруженная поклоненіемъ и роскошью Надежда Ѳедоровна. Къ тому же и кругъ ея поклонниковъ, главнымъ образомъ составлявшійся двумя путями: черезъ самого Алгасова и черезъ Авринскаго и его знакомыхъ -- онъ состоялъ исключительно почти изъ однихъ только представителей московскаго свѣта. Всѣ они одинаково восторгались обаятельной красотой Надежды Ѳедоровны, за нею ухаживали, о ней говорили, ею интересовались даже въ гостинныхъ -- и этотъ соблазнительный шумъ пріятно щекоталъ падкаго на всякій свѣтскій успѣхъ, всѣмъ существомъ своимъ принадлежавшаго свѣту Алгасова, и невольно какъ будто снова влюбился онъ въ свою Наденьку.
Особенно одинъ вечеръ повліялъ на этотъ поворотъ въ его чувствѣ, когда, вскорѣ послѣ ихъ пріѣзда въ Москву, въ первый разъ поѣхала Надежда Ѳедоровна въ Большой театръ. Алгасовъ досталъ ей ложу, а себѣ взялъ кресло.
Уже началась опера, когда пріѣхала опоздавшая Надежда Ѳедоровна. Въ дорогомъ, ловко сидѣвшемъ на ней платьѣ, съ полу"открытой грудью, къ лицу причесанная, вся въ брилліантахъ вошла она съ компаньонкой и съ приглашеннымъ ею Иваномъ Владиміровичемъ въ ложу и тотчасъ же всѣ бинокли направились на нее. Красота ея словно удвоилась при яркомъ вечернемъ освѣщеніи. Самъ Алгасовъ не могъ отъ нея оторваться -- такъ была она хороша, и весь театръ обратилъ на нее вниманіе. Ея почти еще не знали въ Москвѣ, но въ корридорахъ, въ буфетѣ, въ фойэ, особенно среди мущинъ, только и говорили, чтоо ней. Кто хоть немного зналъ ее, всѣ поспѣшили къ ней въ ложу, чтобы похвастаться знакомствомъ съ красавицей, всѣ желали быть ей представленными, и къ концу спектакля ее окружалъ блестящій дворъ поклонниковъ.
Это вниманіе чуть не цѣлой Москвы не прошло безслѣдно для Адгасова. Не одна уже только чуждая ему молодежь, нѣтъ, люди его круга и его лѣтъ, какъ, напримѣръ, Константинъ Платоновичъ, и даже пожилые и чиновные, какъ генералъ Зыбинъ и князь W., были безъ ума отъ Надежды Ѳедоровны, окружали ее и ухаживали за ней. Главнымъ образомъ ихъ вниманіе и льстило, и было пріятно Алгасову, и новый взрывъ страстнаго къ ней чувства вызвало въ немъ впечатлѣніе, произведенное Надеждой Ѳедоровной на свѣтскихъ его пріятелей и знакомыхъ. Это была послѣдняя вспышка угасающаго пламени, но тѣмъ сильнѣе была она, и никогда еще не казалась Алгасову Наденька такой соблазнительно-красивой, никогда еще, и въ началѣ даже ихъ любви не влекли его такъ ея поцѣлуи и ласки...
Надежда Ѳедоровна всегда и во всемъ покорно слѣдовала за чувствомъ своего возлюбленнаго, кто бы ни былъ онъ. Сама безцвѣтная, неспособная ни на какія сильныя ощущенія и страсти, въ этомъ отношеніи она всегда питалась огнемъ другого и любила тѣмъ пламеннѣе, чѣмъ сильнѣе любили ее самоё. Такъ и теперь, вслѣдъ за неожиданнымъ этимъ взрывомъ страсти въ его сердцѣ, и она рванулась къ Алгасову, горячо и порывисто къ нему ласкаясь, все забывая для него и живя только его любовью и для нея одной. Алгасовъ не отходилъ отъ нея въ эти дни, все счастье свое, всю жизнь, все находилъ онъ возлѣ нея, въ ея соблазнительной красотѣ и въ горячихъ ея поцѣлуяхъ.
Недолго только продолжалось, къ сожалѣнію, это ихъ новое счастье, такъ ярко освѣтившее собою первое время ихъ московской жизни. Вспыхнувшій-было огонекъ погасъ, и погасъ уже навсегда и безвозвратно.
Алгасовъ скоро охладѣлъ къ Надеждѣ Ѳедоровнѣ. Жизнь врозь отъучила его отъ нея и уничтожила его зарождавшуюся привычку къ ней. Красота ея окончательно ему приглядѣлась, а больше ничего уже не могла она дать ему. Привыкъ онъ и къ окружавшему ее поклоненію: блестящая новинка эта перестала его тѣшить и не льстилъ уже ему, или, вѣрнѣе, не затрогивалъ его болѣе блестящій успѣхъ Надежды Ѳедоровны. Очарованіе исчезло, красота ея лишилась своей силы -- и блестящая красавица превратилась для него въ пустую, скучную и глупую женщину, съ которой, вдобавокъ, онъ связанъ по рукамъ и по ногамъ. И онъ не сталъ себя обманывать, онъ сразу понялъ и призналъ, что былого уже не вернешь, что женщина, оставить которой не позволяла ему честь, окончательно и навсегда ему опостылѣла -- и смирился передъ постигшимъ его ударомъ.