Впрочемъ, то же, что красило ему дни счастья и любви, оно же облегчило ему теперь тяжелые дни пробужденія отъ чуднаго сна живой любви. Подъ вліяніемъ его охлажденія, Надежда Ѳедоровна и сама къ нему охладѣла и снова вернулась къ веселой своей жизни, не надоѣдая ему любовью, не приставая съ ревностью и не требуя отъ него ни тепла, ни ласки. Нѣтъ, она оставила его въ покоѣ и стала жить помимо него, легкомысленно веселясь и по своему наслаждаясь жизнью.
И вотъ снова остался онъ одинъ, безъ жизни и счастья. Недавнее счастье превратилось въ обузу, въ тяжелую и скучную обязанность, о которой и подумать не могъ онъ безъ тоски и отвращенія. Не до свѣтскихъ уже развлеченій стало ему тутъ, и его жизнь вдругъ опустѣла. Все, что недавно еще такъ красило его дни, отлетѣло отъ него, и одна только мысль безраздѣльно владѣла имъ теперь, мысль о томъ, что онъ долженъ ѣхать къ Надеждѣ Ѳедоровнѣ, видѣть ее, говорить съ ней и заботиться о ней.
По нѣскольку дней не бывалъ онъ у нея, но мысль, что онъ долженъ къ ней ѣхать не покидала его и не давала ему пользоваться этими днями свободы. При Надеждѣ Ѳедоровнѣ онъ думалъ о томъ, какъ бы поскорѣе уѣхать, безъ нея -- что надо къ ней ѣхать. Всѣ свои силы собиралъ онъ, чтобы не показать ей того полнѣйшаго равнодушія и даже, пожалуй, отвращенія, которое онъ къ ней чувствовалъ теперь. Онъ связанъ съ ней, онъ не можетъ ея оставить, онъ долженъ ее видѣть и быть къ ней хоть внимательнымъ, по цѣлымъ часамъ все думалъ онъ объ этомъ, и какъ ненавистна становилась она ему при этой мысли... Сколько силы воли требовалось ему, чтобы принудить себя поѣхать къ ней и говорить съ ней, если ужъ не ласково, то хоть спокойно, въ то время, какъ въ душѣ хотѣлось бы растерзать, избить, убить ее, лишь бы хоть какъ-нибудь отъ нея отвязаться...
Весь опутанный этой отжившей любовью, не видя выхода изъ тяжелаго и глупаго своего положенія, онъ былъ глубоко несчастливъ, я ничего, рѣшительно ничего не было у него въ жизни, кромѣ этого несчастья, которое, вдобавокъ, приходилось таить и тщательно отъ всѣхъ скрывать: приходилось казаться счастливымъ и довольнымъ, чтобы не выдать себя и сохранить свою тайну, разглашенія которой Алгасовъ боялся болѣе всего на свѣтѣ. Одному только Сергѣю Игнатьевичу открылся онъ. Сергѣй Игнатьевичъ вполнѣ ему сочувствовалъ, понимая его положеніе, но ничѣмъ уже не могъ ему помочь.
Надежда Ѳедоровна не догадывалась, что происходитъ въ душѣ Алгасова, да почти и не думала о немъ. Такъ хорошо и весело жилось ей, что рѣшительно не до Алгасова было ей въ эти дни. Ея собственная любовь къ нему погасла безъ слѣда, но и на это не обратила вниманія Надежда Ѳедоровна: это не мѣшало ей веселиться. Она обладала завидной способностью жить и наслаждаться однимъ лишь настоящимъ, даже одной только самой послѣдней его минутой, и ни прошедшее, ни будущее и не существовали для нея.
Когда окончательно уже покинула ее всякая любовь къ Алгасову, ни разу и не подумала даже Надежда Ѳедоровна о томъ, что онъ чувствуетъ къ ней, любитъ онъ ее или нѣтъ, да и о себѣ, о томъ, что она уже не любитъ его, и объ этомъ не подумала она. Онъ превратился для нея въ родъ какого-то начальства, которому почему-то она должна подчиняться, и она стала смотрѣть на него, какъ смотрѣла когда-то на мужа, когда еще боялась этого послѣдняго и не смѣла на него огрызаться. Правда, Алгасовъ не мѣшалъ ей жить и пользоваться жизнью, какъ ей хотѣлось, а ну какъ вдругъ вздумаетъ помѣшать? И не думая много объ этомъ, какъ и ни о чемъ никогда не думала она, она постоянно этого боялась я жила подъ страхомъ, что какой-нибудь ничтожный капризъ Алгасова -- и рушится вся ея такая славная жизнь. И она старалась быть ласковой и нѣжной съ Алгасовымъ, когда онъ къ ней пріѣзжалъ, чтобы хоть этимъ какъ-нибудь задобрить его.
Особенно она имъ не тяготилась, но ей было легче и лучше, когда его не было: угрюмый и молчаливый, онъ пугалъ ее, она не находилась, что ей отвѣтить на отрывистыя его, силившіяся казаться ласковыми рѣчи, да и самой все труднѣе и труднѣе становилось ей быть съ нимъ ласковой, а между тѣмъ и въ голову не приходило ей какъ-нибудь такъ устроить свою жизнь, чтобы не видѣть его и не зависѣть отъ него. Она привыкла уже видѣть въ немъ необходимое зло своей жизни и покорно склонялась предъ таковою волею рока.
Такъ прожили они около двухъ мѣсяцевъ, невольно мучая другъ друга, въ душѣ страстно желая разстаться и тщательно въ то же время тая это желаніе, она -- изъ страха и по легкомыслію, онъ -- потому что не считалъ его исполнимымъ. Тяжела была ихъ расплата за улетѣвшее счастье, особенно для Алгасова тяжела -- и все это счастье забылось среди невыносимой тоски послѣднихъ дней, словно совсѣмъ и не бывало его никогда...
XVII.
Въ Москвѣ Надежда Ѳедоровна сдѣлалась страстной любительницей театра, и особенно музыки. Она пріобрѣла великолѣпный рояль, накупила нотъ, достала сторублевый билетъ на Симфоническія собранія и по цѣлымъ часамъ готова была толковать о музыкѣ и о дивныхъ ея красотахъ, о Рубинштейнѣ, въ котораго по ея словамъ она была влюблена, объ онерахъ, пѣвцахъ, капельмейстерахъ и т. д. Впрочемъ, дѣло не шло у нея дальше разговоровъ: за недосугомъ, она почти не раскрывала дорогого своего инструмента, и роскошно-переплетенныя съ золотымъ обрѣзомъ ноты въ ненарушимомъ порядкѣ лежали на полкахъ красивой чернаго дерева этажерки. Играла Надежда Ѳедоровна рѣдко, да и то больше коротенькія, нетрудныя пьески Оффенбаха, Лекока и другихъ подобныхъ композиторовъ, но усердно зато посѣщала театры и Симфоническія собранія, весело проводила тамъ время, по цѣлымъ вечерамъ смѣясь и болтая съ своими поклонниками, вездѣ и всегда спѣшившими окружить ее, и восторженно потомъ отзывалась о томъ глубокомъ наслажденіи, которое доставила ей музыка.