Да и какъ было не любить ей театра и Симфоническихъ собраній! Гдѣ могла бы она такъ блеснуть своей красотой и туалетами, гдѣ также хорошо и свободно чувствовала бы она себя подъ тысячью устремленныхъ на нее восторженныхъ взглядовъ? Одно только сильно огорчало ее: не было въ томъ году въ Москвѣ не только Патти, но даже и простой итальянской оперы, а Надежда Ѳедоровна только и толковала, что о Патти, хотя никогда ея не слыхала, о чемъ она тщательно, впрочемъ, умалчивала.
Итакъ, за неимѣніемъ итальянской оперы и Патти, приходилось довольствоваться оперой русской и Климентовой, которой, по словамъ Надежды Ѳедоровны, и сравнивать было нечего съ Патти. Но не смотря и на это грустное обстоятельство, все-таки часто посѣщала Надежда Ѳедоровна Большой театръ: ужъ очень любила она огромную, ярко-освѣщенную эту залу, нарядную публику, просторныя фойэ и уютныя ложи, гдѣ такъ удобно смѣяться, болтать и кокетничать. Время шло для нея весело только въ обществѣ, на людяхъ, а гдѣ же увидишь больще людей, какъ не въ театрѣ? Красивая, нарядная, сверкающая красотой и брилліантами, появлялась она въ ложѣ, вызывая всеобщій восторгъ всѣхъ мущинъ и, какъ огонь, привлекая знакомыхъ мотыльковъ.
Давали Травіату. Актъ кончился, раздались аплодисменты и вызовы, и начались обычные въ антрактахъ шумъ, движеніе и разговоры. Мущины стали разсматривать сидѣвшихъ въ ложахъ дамъ и большинство биноклей было направлено на ложу, гдѣ, окруженная цѣлымъ дворомъ, въ красивомъ темно-синемъ платьѣ, веселая, оживленная, съ ярко-горѣвшими отъ жары щеками, съ глазами, полными жизни и огня, находилась Надежда Ѳедоровна. Рѣдко бывала она такъ хороша, какъ въ этотъ вечеръ, и неудивительно, что всѣ замѣтили ее и жадно любовались ею.
Увлеченная интереснымъ разговоромъ, Надежда Ѳедоровна и не замѣтила конца акта и осталась на мѣстѣ возлѣ смотрѣвшей въ бинокль компаньонки. Разговоръ шелъ о томъ, что русская опера идетъ отвратительно, ни одного порядочнаго голоса, всѣ непозволительно фальшивятъ, и то ли дѣло Патти и опера итальянская? Надежда Ѳедоровна съ грустнымъ вздохомъ пеняла на тупость дирекціи, лишавшей московскую публику такого высокаго эстетическаго наслажденія.
Въ это время съ нея глазъ не спускалъ молодой человѣкъ, стоявшій въ первомъ ряду, прислонившись къ барьеру. Онъ былъ средняго роста, довольно полный, впрочемъ, недуренъ собой. Красиво раздѣланная бородка украшала его румяное, круглое, съ бѣлыми и крѣпкими зубами лицо; его сѣрые глаза были преисполнены гордости, пренебреженія ко всѣмъ и всему, чувства собственнаго достоинства и глубокаго сознанія своей силы и значенія; то же можно было прочесть и въ его спокойной улыбкѣ, и въ заученной граціи самоувѣренной его позы, и въ прямо поднятой головѣ.
Одѣтъ онъ былъ безукоризненно. Волнистые, темно-русые волосы его были причесаны такъ же тщательно и красиво, какъ и рыжеватая бородка. На немъ былъ съ иголочки новый, длинный, по тогдашней модѣ, сюртукъ, застегнутый на всѣ пуговицы. Двѣ огромныя золотыя съ рельефнымъ серебрянымъ вензелемъ запонки украшали рукава его сіявшей бѣлизной рубашки. Въ тщательно завязанный галстукъ была вставлена булавка съ большой я очень дорогой жемчужиной. Толстыя, съ короткими пальцами руки его были обтянуты свѣтло-палевыми перчатками: сразу было видно, что все на немъ самое лучшее и самое дорогое, и что онъ твердо увѣренъ, что ничего лучше, дороже и изящнѣе нѣтъ, не будетъ и не можетъ уже быть ни на комъ въ цѣломъ театрѣ.
Надежда Ѳедоровна, какъ видно, очень ему нравилась. Неподвижно стоялъ онъ съ золотымъ pince-nez на носу и все смотрѣлъ на нее, изрѣдка дѣлая легкое движеніе, когда кто-нибудь проходилъ мимо него. Онъ не зналъ, кто эта красавица, но это не мѣшало ему любоваться ею.
Вала была наполовину пуста: всѣ, желавшіе изъ нея выйти, уже вышли и никто еще не начиналъ возвращаться. По свободному такимъ образомъ среднему проходу, оглядываясь по сторонамъ и раскланиваясь съ знакомыми, медленно шелъ, направляясь къ барьеру, худощавый молодой человѣкъ, брюнетъ, не то, чтобы представительной наружности, щегольски, но не особенно богато одѣтый, видимо, у портного средней руки. Онъ уже замѣтилъ стоявшаго у барьера блондина и шелъ именно къ нему.
Блондинъ, на минутку оглянувшійся, увидѣлъ брюнета и еле замѣтно кивнулъ ему головой, какъ бы приглашая къ себѣ. Брюнетъ ускорилъ шаги. Проходя мимо высокаго, сѣдого генерала со звѣздами, съ кѣмъ-то говорившаго, стоя у барьера, молодой человѣкъ остановился и почтительно ему поклонился; въ отвѣтъ на этотъ поклонъ, генералъ подалъ ему руку, снисходительно сказалъ нѣсколько словъ и сталъ продолжать свой разговоръ. Блондинъ видѣлъ это, и на лицѣ его заиграла гордо-пренебрежительная улыбка, ясно говорившая, что, не смотря и на знакомство брюнета съ извѣстнымъ всей Москвѣ и даже ему, блондину, высокопоставленнымъ генераломъ, онъ, блондинъ, все-таки считаетъ себя неизмѣримо выше, сильнѣе и, главное, значительнѣе брюнета.
-- Здравствуйте, Петръ Петровичъ, первый сказалъ брюнетъ, подходя и протягивая ему руку.