Петръ Петровичъ величественно извинилъ его невнятнымъ бормотаньемъ и небрежнымъ кивкомъ головы и медленно удалился съ Надеждой Ѳедоровной. Сконфуженный Алгасовъ вернулся къ Бахтину.
-- Попались! съ улыбкой встрѣтилъ его Бахтинъ.
-- Ну, Дмитрій Павловичъ, у этихъ tiers-état такія всегда фамиліи, что просто нѣтъ возможности ихъ выговорить... смѣясь, отвѣтилъ ему Алгасовъ, когда Петръ Петровичъ съ Надеждой Ѳедоровной вышли изъ комнаты.
-- Полноте! Фамилія самая простая и легкая, и даже очень вкусная: Ватрушкинъ! тоже смѣясь, возразилъ Дмитрій Павловичъ.
-- Да, вотъ подите, запомните ее... Я помнилъ, что что-то такое, имѣющее отношеніе къ супу, а тамъ Ватрушкинъ, Пирожковъ, Блинчиковъ -- гдѣ же все это упомнить?..
И еще посмѣявшись немного комическому этому случаю, они вернулись къ прерванному разговору.
Черезъ отворенную дверь Петръ Петровичъ видѣлъ ихъ улыбки и слышалъ ихъ смѣхъ и, разумѣется, догадался, надъ чѣмъ они смѣются. Легко представить себѣ, что почувствовалъ онъ въ эту минуту, какая злоба, какая смертельная ненависть къ Алгасову закипѣла тутъ въ его сердцѣ!..
Съ какой радостью увидѣлъ бы онъ униженіе Алгасова, какъ страстно желалъ этого и чего не далъ Оы за это зрѣлище... Но какъ тяжело и обидно было ему зато видѣть уваженіе, которымъ пользовался Алгасовъ со стороны всѣхъ своихъ знакомыхъ! Петръ Петровичъ не могъ выносить спокойной, увѣренной и свободной внѣшности Алгасова и твердой и красивой его рѣчи, а въ то же время, до послѣднихъ мелочей все ненавидя въ немъ, онъ не могъ заставить себя не слѣдить за каждымъ словомъ и каждымъ движеніемъ своего врага, не обращавшаго на него ни малѣйшаго вниманія.
Слишкомъ уже чувствовалось въ Алгасовѣ сознаніе своей силы, но силы, не имѣвшей ничего общаго съ той, представителемъ которой считалъ себя Ватрушкинъ. Имѣя хорошія средства, Алгасовъ далеко однако не выдавался богатствомъ не только передъ Ватрушкинымъ, но даже и среди такъ презираемыхъ этимъ послѣднимъ дворянъ, и тѣмъ не менѣе онъ занималъ въ обществѣ такое положеніе, о которомъ и мечтать даже не могъ Ватрушкинъ, котораго, при всей его скромности, нельзя купить ни за какіе милліоны, и въ первый разъ пришлось тутъ сознаться Ватрушкину, что онъ побѣжденъ, что, кромѣ денегъ, есть еще какая-то сила, совершенно иная и гораздо болѣе могучая... И тѣмъ яснѣе видѣлъ это Ватрушкинъ, что слишкомъ уже пристально слѣдилъ онъ за Алгасовымъ, слѣдилъ со всѣмъ вниманіемъ ненависти и все съ той же цѣлью -- хоть какой-нибудь изъянъ найти въ этомъ, почему-то всѣми уважаемомъ, не богатомъ и далеко не знатномъ человѣкѣ. Цѣлое слѣдствіе устроилъ онъ надъ Алгасовымъ, въ надеждѣ хоть въ прошломъ этого человѣка найти что-нибудь смѣшное или постыдное, тщательно по всей Москвѣ искалъ онъ Алгасовскихъ векселей -- но всѣ эти развѣдки и поиски не привели, разумѣется, ни къ чему.
Все такимъ образомъ соединялось для усиленія ненависти Ватрушкина къ Алгасову: зависть, двойная зависть и за любовь Надежды Ѳедоровны, и за эту недоступную ему, Ватрушкину, силу, невольное сознаніе превосходства Алгасова, непріятное и обидное чувство, что имъ пренебрегаютъ и не обращаютъ на него вниманія, наконецъ, сознаніе собственнаго своего безсилія передъ врагомъ. А Алгасовъ и не подозрѣвалъ даже, какого врага онъ имѣетъ...