Однимъ только могъ Петръ Петровичъ за все отомстить Алгасову -- это ухаживать за его любовницей и отбить ее у него и онъ твердо рѣшилъ это сдѣлать и не отступать, пока не останется за нимъ побѣда. А въ побѣдѣ онъ былъ увѣренъ, онъ уже рѣшилъ ничего не жалѣть, никакихъ денегъ, и заранѣе уже торжествовалъ и радовался онъ, представляя себѣ отчаяніе, горе и стыдъ Алгасова.
Видя кого-нибудь съ красивой молодой женщиной, каждый прежде всего представляетъ себѣ тѣ наслажденія, которыя самъ онъ получилъ бы въ обществѣ этой красавицы, и всецѣло переноситъ ихъ на ея спутника, невольно завидуя его радостямъ и счастью. При видѣ красоты и въ голову никогда не приходитъ постороннему, что обладатель этой красоты проклинаетъ, можетъ-быть, часъ рожденья своего и особенно часъ, когда онъ встрѣтилъ красавицу и въ первый разъ поцѣловалъ ее. И напротивъ, если женщина некрасива, ея любовника или мужа насмѣшливо жалѣютъ и сочувствуютъ ему и тоже не приходитъ никому въ голову, что нѣжная любовь соединяетъ, можетъ-быть, эту пару и завидное, рѣдкое счастье украшаетъ ихъ дни...
Такъ точно и Ватрушкинъ. Живо представлялъ онъ себѣ блаженство и все необъятное счастье Алгасова, любимаго красавицей, на которую дивилась вся Москва, и понятно, что именно съ этой, самой, по его мнѣнію, больной стороны и хотѣлъ онъ задѣть Алгасова.
Онъ сталъ ухаживать за Надеждой Ѳедоровной. Впрочемъ, надо отдать ему справедливость: не одно только желаніе насолить ненавистному Алгасову заставляло его ухаживать за нею, нѣтъ. Съ каждымъ днемъ все больше и больше ему нравилась она и ни одна еще женщина не нравилась ему такъ и не возбуждала въ немъ столько желаній. Его ухаживанье за Надеждой Ѳедоровной было вполнѣ искренно, и не будь возлѣ нея Алгасова -- не менѣе упорно сталъ бы онъ добиваться ея любви.
Скоро и самъ увидѣлъ онъ, что одними только деньгами здѣсь ничего не подѣлаешь, что и дѣйствительно нѣтъ здѣсь торговли собой. Но это открытіе не огорчило его, напротивъ, еще привлекательнѣе сдѣлало оно для него Надежду Ѳедоровну и еще настойчивѣе заставило его добиваться ея любви. Онъ уже мечталъ, какъ пріятно не обладать лишь, но быть любимымъ такой красавицей, сколько блеска придастъ она ему и особенно, если обставить ее сообразно съ ея рѣдкой красотой, какъ всѣ будутъ ему завидовать, какъ будетъ злиться Алгасовъ -- и эти чудныя картины еще болѣе воспламеняли Петра Петровича.
Съ каждымъ днемъ росло его увлеченье. Ничѣмъ не стѣсняемое въ пустой и праздной его жизни, оно скоро приняло громадные размѣры и вытѣснило изъ этой жизни все остальное, безраздѣльно въ ней воцарившись. Это была не любовь, не страсть, а какое-то дикое желаніе во что бы то ни стало понравиться этой красавицѣ и обладать ею, желаніе, вслѣдствіе размѣровъ своихъ почти принявшее внѣшній образъ любви, и особенно въ глазахъ самого Петра Петровича. Онъ былъ увѣренъ, что пламенно, безумно любитъ Надежду Ѳедоровну и что все его счастье и вся будущность зависитъ отъ ея взаимности.
И онъ не скрывалъ своей любви. И поступками, и словами, всѣмъ высказывалъ онъ ее, описывая ее въ самыхъ пламенныхъ выраженіяхъ. И добрую службу сослужила ему тутъ его самоувѣренность и убѣжденіе въ своемъ значеніи и силѣ, въ томъ, что онъ, Ватрушкинъ, не можетъ не поставить на своемъ: особый какой-то вѣсъ придавало оно его поведенію и всѣмъ его словамъ, онъ говорилъ настойчиво и смѣло, какъ власть имѣющій, не просилъ, не молилъ, а требовалъ ея любви, какъ законнаго своего достоянія, и этотъ его тонъ всего сильнѣе дѣйствовалъ на Надежду Ѳедоровну.
Ватрушкинъ познакомился съ нею въ ту пору, когда Алгасовъ и Надежда Ѳедоровна окончательно уже охладѣли другъ къ другу. Алгасовъ рѣдко бывалъ у нея, она все болѣе и болѣе къ нему остывала и отвыкала отъ него, чувствуя себя совершенно свободной, т. е. въ сердечномъ отношеніи свободной; уже не любимымъ человѣкомъ, не другомъ являлся ей Алгасовъ, а грозой, какимъ-то начальствомъ и чѣмъ-то вродѣ мужа, до поры до времени ея не стѣсняющаго, и много помогало это чувство быстро возраставшему ея охлажденію.
Не думая ни объ Алгасовѣ, ни объ угасшей любви своей, ни о прошломъ счастьи, это всего этого свободная, вся отдалась она удовольствіямъ и радостному чувству, что она нравится, что ею любуются и ухаживаютъ за нею, и она торопилась жить и пользоваться удовольствіями, ибо втайнѣ не считала ихъ вполнѣ и прочно ей обезпеченными: а ну какъ вдругъ вздумается Сашѣ увезти ее къ себѣ въ деревню... И такъ уже все чаще и чаще поговариваетъ онъ въ послѣднее время о Веденяпинѣ. Надеждѣ Ѳедоровнѣ не особенно почему-то вѣрилось Въ это Веденяпино, но все-таки не могли не смущать ея подобные разговоры.
Много народа ухаживало за ней, но изо всѣхъ одинъ лишь заговорилъ о любви. Любовь! Далекое, почти уже забытое ею чувство!.. Словно давно-давно уже не любила она и не была любима, и какъ что-то новое, хорошее и неотразимо влекущее поразило ее первое, не совсѣмъ еще смѣлое признаніе Ватрушкина. Да, именно любви только и не хватаетъ ей, чтобы вполнѣ уже хороша и радостна была веселая ея жизнь, и съ какимъ восторгомъ отдалась бы она любви... Но ей нельзя: что будетъ съ нею, что сдѣлаетъ съ нею Саша, если она посмѣетъ полюбить! Это вѣдь не ея уродъ, Сашу не запугаешь и не укротишь угрозами да бранью...