Страхъ передъ Алгасовымъ заставилъ ее съ сожалѣніемъ отказаться отъ любви. Она попросила Петра Петровича замолчать, но бѣдная Наденька сказала это такимъ тономъ и въ такихъ растерянныхъ выраженіяхъ, что Ватрушкинъ не только не замолчалъ, но еще смѣлѣй, настойчивѣй и краснорѣчивѣе заговорилъ о своей страсти, отъ которой безпомощно отмахивалась Надежда Ѳедоровна.
Но Ватрушкинъ не унывалъ. Каждый день бывалъ онъ у Надежды Ѳедоровны, не переставая твердить ей все о томъ же -- о своей любви. Надежда Ѳедоровна слушала его, все болѣе и болѣе поддаваясь обаянію его страстныхъ рѣчей. Его увѣренность и твердая настойчивость сильно дѣйствовали на нее и невольно покорялась она повелительному атому требованію сочувствія, противиться которому у нея не было силъ. Къ тому же Ватрушкинъ былъ недуренъ собой и нравился ей, онъ обѣщалъ ей любовь, страсть, удовольствія, роскошь, все, что возможно только пожелать на землѣ, до-нельзя въ то же время презрительно отзываясь объ этой окружавшей ее, нищенской и жалкой, по его словамъ, обстановкѣ... Надежда Ѳедоровна, недавно еще такъ восхищавшаяся этой самой обстановкой, вспыхнула отъ стыда и за нее, и за себя, за то, что она восхищалась ею, и томительно вдругъ захотѣлось ей другой, той самой, настоящей уже роскоши, о которой говорилъ Ватрушкинъ... Да и самъ гораздо ближе былъ онъ къ ней, чѣмъ Алгасовъ: свободно, весело и легко было ей съ нимъ, между тѣмъ какъ угрюмая молчаливость Алгасова пугала ее и даже мѣшала ей беззаботно отдаваться удовольствіямъ и веселью. И если бы не страхъ Алгасова -- съ какимъ насажденіемъ полюбила бы она Ватрушкина!
Какъ во снѣ была она, слушая его и наслаждаясь хоть сознаніемъ, что она любима. Но когда, въ пылу объясненія, енъ взялъ однажды ея руку, она очнулась и первой ея мыслью было, что сдѣлаетъ съ ней Алгасовъ, если онъ узнаетъ, что она посмѣла полюбить другого. Она стала отнимать свою руку, но, обезсиленная любовью и нѣгой, дѣлала это такъ слабо, что все-таки обнялъ ее Ватрушкинъ и, не смотря и на ея сопротивленіе, сталъ цѣловать, горячо прижимая ее къ себѣ.
-- Надя, милая, безцѣнная, птичка моя, вѣдь ты моя, ты любишь меня, да, любишь? страстно шепталъ онъ, безъ конца ее цѣлуя, и, изнемогшая отъ счастья, перестала она сопротивляться, вся прильнувъ къ нему и тяжело дыша.
-- Да, люблю, тихо отвѣтила она, только не надо этого, не надо, пожалуйста, не надо...
-- Не надо? Чего, почему не надо?
-- Не надо, боюсь я, страшно...
-- Кого, чего страшно?
-- Его...
-- Ты все еще любишь этого человѣка? отталкивая ее, вдругъ спросилъ Ватрушкинъ, и такая злость послышалась въ его голосѣ, что Надежда Ѳедоровна оробѣла и замолчала, не будучи въ силахъ говорить отъ страха.