-- Да чего страшно?
-- Боюсь я его...
-- Надя, ну вотъ послѣдняя тебѣ уступка: уѣдемъ изъ Москвы, уѣдемъ за-границу, въ Парижъ, тамъ его не будетъ, тамъ нечего тебѣ бояться...
И съ большимъ лишь трудомъ удалось ему наконецъ уговорить ее бѣжать съ нимъ изъ Москвы.
Умоляя его быть какъ можно осторожнѣе, согласилась она наконецъ и потихоньку стала готовиться къ отъѣзду. Она достала себѣ заграничный паспортъ, потомъ дождалась пріѣзда Алгасова и, зная, что на нѣсколько уже дней избавилась она теперь отъ его посѣщеній, поспѣшно принялась укладывать самыя цѣнныя и нужныя свои вещи.
Но въ послѣднюю минуту снова покинула ее храбрость: Надежда Ѳедоровна забоялась погони со стороны Алгасова и уже готова была совсѣмъ отказаться отъ поѣздки за-границу, какъ ни манила ее эта поѣздка, да еще въ Парижъ и вдвоемъ съ безцѣннымъ Пьеромъ...
Ватрушкинъ, вѣроятно, очень разсердился бы на нее за эту нерѣшительность и колебанія, если бы страхъ ея не былъ отчасти даже пріятенъ ему, какъ доказательство сильной любви къ ней Алгасова, а этой любовью измѣрялъ Петръ Петровичъ ударъ, который онъ готовилъ этому послѣднему.
Нѣжностью, обѣщаніями и угрозами заставилъ онъ наконецъ Надежду Ѳедоровну снова согласиться на отъѣздъ.
-- Если ты такъ уже боишься его погони, напиши ему, что ты уѣзжаешь, что ты уже не любишь его и чтобы онъ не безпокоился о тебѣ и не старался бы тебя найти. Да, это отлично, напиши ему, это нужно, рѣшилъ онъ. Сейчасъ я составлю письмо.
И съ наслажденіемъ мечтая о томъ, какой эффектъ произведетъ это письмо, началъ онъ писать, не слушая Надежды Ѳедоровны, твердившей, что ни за что никогда не рѣшится она писать Алгасову и лучше ужъ уѣдетъ тайкомъ.