Приходилось казаться спокойнымъ и разговаривать съ гостями, тогда какъ веселиться, наслаждаться неожиданной свободой, дурачиться и праздновать, вполнѣ отдавшись своей радости -- вотъ чего хотѣлось ему тутъ. Давно уже не ощущалъ онъ такого прилива молодости и жизни, давно уже не зналъ такой сильной и страстной потребности кутить и веселится, и веселиться по-юношески, беззаботно и шумно, и съ трудомъ лишь удерживался онъ, чтобы при всѣхъ не объявить о своемъ счастьи. Костыгинъ все время съ улыбкой на него поглядывалъ.
Насилу дождался наконецъ Алгасовъ ухода послѣдняго изъ гостей.
-- Ура! засмѣявшись и съ ногами кидаясь на диванъ, закричалъ тогда Алгасовъ. Ура, Сережа! Теперь могу сказать, какъ, помнишь, читали мы когда-то у Цезаря: liber sum liberaque civitate, или что-то въ этомъ родѣ. Помнишь? Кто это говорилъ? Самъ Цезарь, Думнориксъ, Верцингеториксъ или Аріовистъ? Блаженная юность! Какъ счастливы были мы тогда, какъ мечтали о жизни, когда учили все это и все это знали, но не знали зато никакихъ Наденекъ...
-- Да полно тебѣ, улыбаясь, остановилъ его Костыгинъ. Я страшно радъ за тебя, я понимаю твою радость, но какъ же она-то?
-- Э...
-- И ты нисколько и не думаешь о ней?
-- Сережа, голубчикъ, вскакивая съ дивана, заговорилъ Алгасовъ, ну что же могу я сдѣлать? Не могу же я скакать за ней... Изъ Москвы шесть желѣзныхъ дорогъ... Погнаться за ней у меня нѣтъ возможности, да и желанія тоже нѣтъ никакого. Отъ души только могу поблагодарить ее, что ей вздумалось уѣхать тайкомъ...
-- Да кто онъ такой?..
-- Que sais-je? Tiers-état какой-то... Quelque fils de Maraschin, de Maraschin et C°! весело кончилъ онъ нараспѣвъ, снова кидаясь на диванъ.
-- Что онъ, порядочный человѣкъ?