-- Да что же такое? Мы съ тобой свободными людьми "ггали сегодня... Ну ты, положимъ, не свободенъ, да это ничего, мы объяснимъ Лизаветѣ Ивановнѣ, по какому необычайнѣйшему случаю мы закутили, и она проститъ, я знаю. Ну ѣдемъ!
-- Зря вѣдь это, Саша...
-- Не зря, говорю тебѣ, праздновать хочу, кутить, дурачиться... Какъ только намъ ѣхать? Можно бы лошадь велѣть заложить, да Павелъ Ивановичъ ворчать завтра будетъ, что мы ее замучили... Пошлемъ лучше за лихачомъ, хоть за Дементіемъ, у него чудныя лошади...
Такъ Алгасовъ и сдѣлалъ. Костыгинъ, который никогда не прочь былъ покутить въ пріятной кампаніи, не сталъ больше спорить и отдалъ себя въ полное распоряженіе своего друга. Зато какъ хорошо и весело было имъ мчаться сломя голову по морозу, вдыхая чистый и свѣжій зимній воздухъ, какъ весело было въ Стрѣльнѣ, среди хорошенькихъ, веселыхъ цыганокъ, пить, болтать съ ними, цѣловать ихъ, всей душой наслаждаясь веселой минутой, ни о чемъ уже не думая и ничѣмъ не смущая неожиданнаго праздника!
Поздно уже ночью и сильно навеселѣ вернулись они домой.
-- Я тебя люблю, ты понимаешь, люблю, ну и радъ за тебя, все толковалъ Костыгинъ своему другу. И Лизу тоже люблю. И Лизку, и Сашу, и Пашу, я ихъ всѣхъ люблю, съ трудомъ выговаривая слова, продолжалъ Костыгинъ.
-- И я... Я ихъ тоже люблю. Сережа, душа моя, дай я тебя поцѣлую... Иди ко мнѣ, я хочу тебя цѣловать...
-- Поцѣлуй меня, другъ мой! Давай плакать, Саша, я плакать хочу...
-- А я не виноватъ, Сережа, ты мнѣ вѣрь, что я не виноватъ: она сама убѣжала, оставила, бросила меня. Иди ко мнѣ, ты одинъ меня понимаешь...
Насилу уложилъ ихъ Ѳедоръ въ постели, гдѣ мертвымъ сномъ проспали они до полудня. Но что хохота было на слѣдующій день при воспоминаніи о внезапно устроившейся этой поѣздкѣ въ Стрѣльну!