А Надежда Ѳедоровна и Ватрушкинъ быстро приближались между тѣмъ къ границѣ, счастливые и довольные, съ хохотомъ представляя себѣ стыдъ и безсильное бѣшенство Алгасова и тѣ сцены отчаянія, которыя, несомнѣнно, разъигрываются теперь у него... Онъ такъ ее любитъ, увѣряла Надежда Ѳедоровна. Она даже безпокоилась за него.
XIX.
Итакъ, исчезло все, что тяготило Алгасова въ это послѣднее время. Безо всякой уже думы о Надеждѣ Ѳедоровнѣ и о томъ, что надо ѣхать къ ней, притворяться и заботиться о ней, могъ онъ располагать теперь своимъ днемъ, и какими прекрасными показались ему эти дни! Словно вновь возродился онъ къ жизни и со всей страстью возродившагося сталъ онъ пользоваться его, весь отдавшись ея радостямъ. Давно уже не было ему такъ легко и весело, давно уже не жилось такъ хорошо и не веселили такъ всѣ удовольствія людей и главнымъ образомъ -- свѣта, наиболѣе ему доступныя и наиболѣе имъ любимыя.
Вновь словно вернулась къ нему молодость и давно уже не проводилъ онъ такъ весело святокъ: ни одного дня не проходило у него безъ людей и развлеченій, онъ самъ искалъ ихъ, онъ былъ веселъ, оживленъ, разговорчивъ, онъ ощущалъ настойчивую потребность быть непремѣнно съ людьми, и не съ друзьями только, а съ людьми вообще и чтобы какъ можно больше было ихъ вокругъ него, потребность жить ихъ жизнью и веселиться ихъ удовольствіями, ни о чемъ уже не думая, какъ о новыхъ и новыхъ удовольствіяхъ.
Не долго только продолжалась въ немъ эта перемѣна. Съ одной стороны, слишкомъ уже знакомы были ему и люди, и свѣтъ, и всѣ удовольствія свѣта, и не могли уже они дать ему какихъ-либо новыхъ впечатлѣній, а съ другой -- и самый плѣнъ его, какъ называлъ онъ послѣднее время своей жизни съ Надеждой Ѳедоровной, былъ недостаточно продолжителенъ и Алгасовъ не успѣлъ еще сжиться съ нимъ и вполнѣ, до окончательной устали, извѣдать всю его тяжесть. Еще не успѣлъ онъ забыть свободы и ощущеній свободнаго человѣка, и радостный праздникъ освобожденія продолжался такъ же недолго, какъ недологъ былъ и предшествовавшій ему плѣнъ.
То, что вчера еще такъ радовало его и столько доставляло удовольствія, вдругъ наскучило и надоѣло ему. Жизнь и развлеченія свѣта и столицы, множество полу-знакомыхъ людей -- все это перестало его занимать, и снова однообразной и пустой явилась ему праздная свѣтская жизнь, и снова почувствовалъ онъ то же томительное желаніе чего-то иного, иныхъ впечатлѣній, иной жизни, болѣе содержательной и полной.
Онъ не отказался отъ свѣта и людей и не заперся дома, какъ сдѣлалъ онъ это раньше, въ годы пылкой молодости. Нѣтъ, онъ продолжалъ выѣзжать, бывая всюду и со всѣми видаясь, но слишкомъ уже ясно во всемъ виднѣлось полнѣйшее его ко всему равнодушіе, исчезли его веселость и оживленіе и страстное исканіе людей и развлеченій. Дни его, дотолѣ такіе веселые и шумные, шли теперь вяло, не удовлетворяя его и ничего ему не обѣщая,и почти даже были ему въ тягость.
Полная пустота окружила его. Нечего было желать и добиваться, нечего любить, даже избѣгать нечего: то ли, другое ли случится сегодня или завтра -- ему все равно. Къ чувству пустоты присоединялось еще чувство полнѣйшаго одиночества. Были у него и знакомые, и родные, и пріятели, и друзья, были люди, искренно къ нему расположенные и любившіе его, но у всѣхъ у нихъ была своя жизнь и свои интересы, и, кромѣ самыхъ отвлеченныхъ вопросовъ, рѣшительно нечего было ему съ ними дѣлить. Одинъ стоялъ онъ среди нихъ, безъ дѣла и жизни, онъ, "юлѣе всѣхъ ихъ любившій жизнь и рвавшійся къ ней.
Даже и съ недавнимъ прошлымъ, когда онъ жилъ, связанный съ нелюбимой и опротивѣвшей женщиной, даже и съ нимъ не выдерживало сравненія его тоскливое и пустое настоящее. Тогда хоть было на что жаловаться, хоть горе наполняло тогда его дни, но во всякомъ случаѣ хоть что-нибудь да наполняло ихъ, хоть и отрицательное, но въ нихъ было опредѣленное содержаніе, дававшее имъ центръ и ярче въ то же время выставлявшее не захваченные имъ часы,-- остававшіеся такимъ образомъ въ полномъ и свободномъ распоряженіи самого Алгасова, какъ награда и отдыхъ. Теперь ничего, ни содержанія, ни центра, и дни его ровны и гладки, какъ хорошо выструганная доска.
Съ каждымъ днемъ все тяжелѣе и тоскливѣе становилось ему. Нигдѣ и ни въ чемъ никакого разнообразія, ни радости, ни дѣла, а безцвѣтному будущему -- даже страшно 45ыло взглянуть ему въ глаза.