Алгасовъ всячески сдерживался при другихъ, желая скрыть свое тяжелое состояніе, и лишь у себя, наединѣ, давалъ онъ волю себѣ, но одинаково тяжело было и то, и другое. Тяжело было оставаться одному, наединѣ съ безотрадными и тоскливыми своими думами, тяжело было и съ людьми, гдѣ приходилось притворяться, казаться веселымъ, говорить и интересоваться всякими пустяками. Хотѣлось хоть кому-нибудь открыться и открыть свою душу, хотѣлось хоть немного сочувствія къ тяжелому своему состоянію, особенно часто ѣздилъ онъ поэтому на фабрику въ Чудново. Здѣсь онъ отдыхалъ, здѣсь ему легче дышалось, среди простыхъ и веселыхъ людей, единственныхъ, которымъ такъ же подробно, какъ и ему самому, до послѣдней мелочи была извѣстна и понятна вся его жизнь. Ключомъ кипѣвшая, дѣятельная, дружная и счастливая жизнь, полная труда и любви, не задѣвала здѣсь его и не возбуждала въ немъ зависти, ибо слишкомъ уже самъ онъ любилъ здѣсь все, и людей, и ихъ жизнь, и даже всю окружавшую ихъ обстановку, и зналъ, что ему платятъ такой же искренней любовью. Онъ освоился съ тѣмъ, какъ проходили дни въ Чудновѣ, не скучалъ, когда Сергѣй Игнатьевичъ уходилъ на фабрику, а Лизавета Ивановна къ дѣтямъ, которыхъ было уже трое, онъ самъ, насколько могъ, во всемъ помогалъ своимъ друзьямъ, не нуждался, чтобы его занимали, и не тяготилъ собой хозяевъ.

Передъ глазами празднаго, скучающаго Алгасова была здѣсь фабрика, полная бодраго труда и живой суеты; Сергѣй Игнатьевичъ проводилъ тамъ цѣлые дни, то и дѣло говорилъ, кричалъ, объяснялъ, распоряжался, волновался, бѣгалъ изъ конторы къ рабочимъ, изъ одного отдѣленія въ другое, вездѣ старался быть самъ, все видѣть и за всѣмъ смотрѣть, и Алгасовъ, иногда сопровождавшій его на фабрику, не поспѣвалъ даже за нимъ и по цѣлымъ часамъ не могъ иной разъ добиться отъ него отвѣта на какой-нибудь свой вопросъ. И въ противоположность кипучей этой дѣятельности на фабрикѣ, на квартирѣ ея директора Алгасовъ встрѣчалъ мирныя и тихія семейныя сцены, украшенныя играми и ласками веселыхъ и милыхъ дѣтей. И здѣсь такія же заботы и хлопоты, такая же поглощающая дѣятельность, тоже порой мѣшавшая разслышать, что онъ говоритъ, и вовремя ему отвѣтить, на цѣлые часы отрывавшая отъ разговоровъ и другихъ постороннихъ занятій -- но какъ хорошъ зато былъ отдыхъ послѣ дѣятельнаго такого дня, какъ хороши были полные тихаго веселья вечера, проходившіе здѣсь исключительно только въ кругу своей семьи да среди немногихъ самыхъ короткихъ знакомыхъ... Совсѣмъ другимъ человѣкомъ, живымъ и веселымъ, становился Алгасовъ среди своихъ друзей, словно и на немъ отражалась счастливая и дѣятельная эта жизнь, не знавшая никакихъ вопросовъ и ненужныхъ думъ, никакихъ исканій и сомнѣній, ни той мучительной пустоты и неизвѣстности, на которыя осужденъ былъ самъ Алгасовъ.

И вотъ все, что ему остается -- это смотрѣть на жизнь, которую живущіе ею зовутъ полной, счастливой и разумной, самому же не вѣдать ея...

Сергѣй Игнатьевичъ съ интересомъ и участьемъ слѣдилъ всегда за жизнью своего друга. Онъ любилъ его, зналъ его умъ и весь послѣдовательный ходъ развитія егоубѣжденій и взглядовъ и вѣрилъ въ искренность этихъ взглядовъ. Отъ всего сердца желалъ онъ счастья ему, мира и покоя его мятежной душѣ, и онъ не могъ повѣрить, чтобы такъ, безъ пользы и слѣда, прошла и погибла жизнь Алгасова, вся посвященная рѣшенію такихъ великихъ вопросовъ. Положительный или отрицательный отвѣтъ дастъ на нихъ жизнь, но во всякомъ случаѣ, каковъ бы ни былъ онъ -- достаточнымъ вознагражденіемъ и оправданіемъ послужитъ онъ жизни, ложной и, можетъ-быть, даже преступной въ глазахъ людей.

Сергѣй Игнатьевичъ хорошо видѣлъ заблужденія и всѣ даже ошибки своего друга и не скрывалъ ихъ ни отъ себя, ни отъ него, но онъ понималъ, что ошибки эти неизбѣжны и, пожалуй, даже необходимы для полнаго выясненія истины, и не осуждалъ за нихъ Алгасова и не отклонялъ его отъ нихъ. Искренно, и совѣтомъ, и участьемъ, и любовью поддерживалъ онъ друга на всѣхъ путяхъ его жизни, какъ разнообразны и несходны между собою ни были эти пути. Все, за что Алгасовъ брался съ энергіей и страстью, все это уважалъ Костыгинъ, зная, что ничто не пройдетъ безолѣдно въ жизни его друга и свое прибавитъ къ разъясненію той истины, которой искалъ Алгасовъ. Энергія и страсть -- это главное во всемъ, и въ жизни, и во всѣхъ дѣлахъ, и не пропадетъ и не заблудится съ ними человѣкъ, думалъ Костыгинъ.

Но въ послѣднее время, когда, испробовавъ всѣ жизненные пути и ни на одномъ не остановившись, Алгасовъ сцругъ потерялъ, повидимому, все, и энергію, и любовь къ жизни, когда мысль его перестала работать, ища истины, не смотря ни на что и во что бы то ни стало, непремѣнно истины, когда онъ впалъ въ тупую какую-то апатію, и равнодушіе къ жизни и ко всѣмъ ея проявленіямъ смѣнило въ немъ былую энергію и страстность въ отношеніяхъ къ той же самой жизни -- тутъ поколебалась вѣра Костыгина въ своего друга. Больно было ему смотрѣть на скучающаго, апатичнаго, ко всему равнодушнаго, ничего не желающаго, на все, повидимому, махнувшаго рукой Алгасова, не имѣвшаго настолько даже твердости духа, чтобы безъ жалобъ и стоновъ доживать свою безцѣльную и безрадостную жизнь. И это всѣ результаты, все, къ чему онъ пришелъ? Но вѣдь эта скука, это томленіе, не отвѣтъ же это на предложенный имъ жизни вопросъ. И прежде не разъ ошибался Алгасовъ, не разъ разочаровывала его жизнь и онъ раздавался съ тѣмъ, что начиналъ съ такой любовью, но тогда въ самомъ уже разочарованіи его таились сѣмена стремленія къ новой жизни и къ инымъ исканіямъ, его мысль работала надъ новыми вопросами, а теперь -- полное безучастіе ко всему, даже и къ любимой цѣли, къ той цѣли, которой онъ отдалъ всего себя и свою жизнь и которую любилъ, какъ истину. Безучастье это грозило нравственной смертью, ибо не несостоятельность стремленій доказывало оно, а скорѣе несостоятельность духа и душевныхъ силъ, означая не пораженіе, а преждевременное отступленіе, трусливый отказъ отъ дальнѣйшаго боя и позорное бѣгство. Чего ждать отъ человѣка, въ которомъ угасли любовь и энергія?

Какъ говорилъ когда-то самъ Алгасовъ, его и всю жизнь его будутъ клеймить позоромъ въ случаѣ пораженія, и слова эти сбывались. Если принять за результатъ всей его жизни то, къ чему онъ пришелъ послѣ разрыва съ Надеждой Ѳедоровной -- а повидимому, и самъ такъ смотрѣлъ онъ на дѣло, ничего не желая и ничего уже не видя для себя впереди, вся его жизнь теряла смыслъ и превращалась въ замаскировываніе громкими словами существованія самаго празднаго, самаго вреднаго, эгоистичнаго и пустого.

Сергѣй Игнатьевичъ слишкомъ любилъ своего друга, чтобы остановиться на такомъ рѣшительномъ приговорѣ о многихъ и тяжелыхъ годахъ его исканій и ошибокъ, но противъ воли его являлась ему эта мысль, и насильно долженъ былъ онъ прогонять ее. Онъ зналъ Алгасова и не могъ допустить преднамѣреннаго обмана со стороны этого послѣдняго, но развѣ Алгасовъ не могъ обманываться самъ, увлеченный красивой внѣшностью и блескомъ своихъ же собственныхъ рѣчей? Противъ подобнаго предположенія ничего не могъ возразить Сергѣй Игнатьевичъ.

Положеніе Алгасова, его тоска и апатія не возбуждали даже жалости къ себѣ, ибо не было на лицо никакихъ признаковъ полнаго пораженія, а недостатокъ духа и силы, заставляющій до времени отказаться отъ боя и не отступить, а бѣжать -- онъ возбуждаетъ не уваженіе и участіе, а презрѣніе, и противъ собственной воли, не смотря и на всю любовь свою къ Алгасову, все-таки чувствовалъ къ нему Сергѣй Игнатьевичъ нѣчто подобное, смягченное лишь все тою же любовью. Да, только любовь эта и не давала ему окончательно отвернуться отъ друга, а она, укрѣпленная многими годами совмѣстной жизни и дружбы, она была слишкомъ сильна, чтобы хоть когда-нибудь и при какихъ бы то ни было обстоятельствахъ исчезнуть безъ слѣда. Но если еще удерживала она Сергѣя Игнатьевича отъ громкаго произнесенія послѣдняго и безпощаднаго приговора -- онъ зналъ, что это окончательно доканало бы Алгасова, эта же любовь заставляла его душой болѣть за друга и, не уважая ихъ, самому переживать его страданія.

Да, онъ не уважалъ уже ихъ, какъ прежде, но тогда и самъ переносилъ онъ ихъ гораздо легче. Теперь же просто непонятны были они ему и, какъ все непонятное и не поддающееся объясненію, раздражали и казались не стоющими ни уваженія, ни участья. Самъ дѣятельный, съ утра до ночи занятой -- онъ не могъ понять праздной тоски Алгасова, предъ которымъ была открыта такая широкая жизнь. Алгасовъ намѣренно отворачивается отъ нея, это ясно, особенно такому практическому уму, какъ умъ Костыгина, но развѣ не досадно за это на Алгасова, развѣ не пустыми должны казаться всѣ его жалобы на жизнь, развѣ можетъ не раздражать это недовольство жизнью, коренящееся скорѣе въ самомъ Алгасовѣ и въ его безхарактерности, чѣмъ внѣ его?