И раздраженіе это не могло не прорываться, особенно въ разговорахъ, касавшихся жизни и жалобъ на нее, и потому всячески старался Костыгинъ избѣгать подобныхъ разговоровъ. Къ чему они? Слова участья и ободренія ужъ не скажешься слово осужденія и укора сдѣлаетъ больше вреда и боли, чѣмъ бы желалось. Еще если бы хоть какая-ни" будь надежда была воскресить въ другѣ былую энергію и силы, хоть къ чему-нибудь вызвать въ немъ страсть... Но этой надежды не было, ее уничтожали безпомощныя жалобы Алгасова на тоску, на пустоту въ настоящемъ и прошломъ, и главное -- на безнадежную пустоту въ будущемъ, гдѣ не видѣлось ничего, никакой цѣли, никакого содержанія, никакихъ желаній, ничего, однимъ словомъ, кромѣ преждевременнаго и незаслуженнаго еще отдыха. И что всего печальнѣе и вмѣстѣ всего болѣе раздражало Сергѣя Игнатьевича, это то, что Алгасовъ, повидимому, совсѣмъ уже примирился съ мыслью о такомъ жалкомъ будущемъ, разсуждалъ о немъ, какъ о единственномъ возможномъ, и готовился къ нему. Когда доходило до этого, не выдерживалъ Сергѣй Игнатьевичъ, силъ не хватало, и въ жесткихъ выраженіяхъ оспаривалъ онъ друга, доказывая весь позоръ и всю преступность подобнаго взгляда на будущее. На это ничего не возражалъ ему Алгасовъ, да и не могъ бы ничего возразить, кромѣ стараго уже отвѣта, что нѣтъ и не видать ни въ чемъ разумной, несомнѣнной цѣли, могущей дать жизнь человѣку и заставить его любить эту жизнь ради ея цѣли; въ защиту этого положенія Алгасовъ говорилъ уже много, но легко всегда опровергали его простымъ указаніемъ на жизнь, которой, худо ли, хорошо ли, но живутъ всѣ, а что возразить на это, кромѣ все того же вопроса, дѣйствительно ли всѣ живущіе этой жизнью довольны ею, не ощущаютъ ея пустоты и не томятся ею, но наслаждаются спокойствіемъ и счастьемъ?
Хотя и оправдывалъ этимъ Алгасовъ свои жалобы на жизнь, но тѣмъ не менѣе раздражительно дѣйствовали онѣ на Костыгина, роскошный жизненный просторъ видѣвшаго тамъ, гдѣ Алгасовъ видѣлъ одну только абсолютную пустоту.
-- И чего недостаетъ тебѣ? изумлялся Костыгинъ. Чего тц хочешь?
-- Не знаю, отвѣчалъ Алгасовъ. Я хотѣлъ жить, я искалъ жизни, но я вижу, что жить, т. е. чувствовать жизнь и наслаждаться ею, должно-быть, это невозможно. Я жилъ весело -- веселье надоѣло мнѣ и обратилось въ скуку. Я сталъ трудиться, но трудъ, не вызванный необходимостью, ни матеріальной, ни нравственной, онъ оказался все той же забавой, только видоизмѣненной. Для труда, для дѣла жертвуютъ всѣмъ, любимое дѣло дороже всего въ жизни, а какъ относился я къ тому дѣлу, которому отдавалъ свои досуги и силы? Я бросилъ одно, придравшись къ небольшой ссорѣ юъ начальникомъ, а ссору эту вызвало простое блаженной памяти мѣстничество, то главнымъ образомъ, что начальникомъ этимъ явился Куськинъ, а не какой-нибудь графъ Глупонъ, ибо, говоря по совѣсти, совсѣмъ не трудно было Ч5ы мнѣ поладить съ Куськинымъ... Да наконецъ, если бы дѣйствительно любилъ я это дѣло, а не ухватился бы только за него, какъ за новую забаву, и не служа никакимъ инспекторомъ, могъ бы я у себя, въ Сараяхъ, осуществить идеи Косогова, все, для чего я поступилъ къ нему на службу. Нѣтъ, какъ ни разсуждай, но я бросилъ дѣло, за которое взялся, не окончательно побѣжденный, не истощивъ всѣхъ усилій, не испробовавъ всѣхъ путей, я его бросилъ, придравшись къ первому же подвернувшемуся случаю, чтобы съ честью для себя его оставить, да въ награду за измѣну, казаться еще героемъ въ вашихъ глазахъ. И что же, развѣ всѣ вы не оправдывали меня, когда я такъ величественно разставался съ Куськинымъ? Во всемъ этомъ видно только отношеніе къ дѣлу, не какъ къ дѣлу, а какъ къ забавѣ, которая тѣшила меня нѣкоторое время, потомъ надоѣла, какъ надоѣли балы и визиты, и брошена, какъ они. Можетъ, это и дурно съ моей стороны, не знаю, но съ своей точки зрѣнія я правъ. Что связывало меня съ народными школами? Любовь ли къ народу, желаніе ли послужить и помочь ему, убѣжденіе ли, что за то образованіе, которое мы получили, мы обязаны жертвовать собой народу и его благу, горячая ли вѣра въ необходимость просвѣщенія народа для его и моего же собственнаго блага, что? Ни то, ни другое, ни третье, а просто удачная встрѣча съ Косоговымъ въ такую минуту, когда я рѣшительно не зналъ, куда дѣвать свое грѣшное тѣло. Вмѣсто Косогова встрѣть я тогда какого-нибудь сенатора или губернатора и произведи я на нихъ такое же впечатлѣніе, какое произвелъ на него -- и я очутился бы не инспекторомъ народныхъ школъ, а сенатскимъ секретаремъ или чиновникомъ особыхъ порученій, и изъ самолюбія, оттого, что я не лѣнивъ и не бѣгаю отъ дѣла, разъ оно есть, я принялся бы за эти должности съ такимъ же рвеніемъ, со стороны похожимъ на любовь, съ какимъ я принялся и за школы. Вотъ что связало меня съ этими школами, о которыхъ и не думалъ я раньше и которыхъ не могъ же полюбить въ два часа, т. е. за время моего разговора съ Косоговымъ. Понятно, что вслѣдствіе такого отношенія къ дѣлу, оно и должно было кончиться, какъ оно кончилось. Я служилъ, пока вниманіе и помощь Косогова украшали мою службу исключительной привлекательностью. Можетъ-быть, если бы онъ дольше оставался въ Кадомѣ, и я не такъ скоро бросилъ бы свои школы, но въ концѣ концовъ, когда онѣ хорошенько бы мнѣ надоѣли, какъ надоѣло филантропическое мое хозяйство въ Веденянинѣ -- а онѣ уже начинали надоѣдать, въ этомъ надо сознаться -- и при Косоговѣ я все-таки бросилъ бы ихъ подъ первымъ же благовиднымъ предлогомъ. Нѣтъ, Сережа, обманывать себя нечего, мои школы, съ которыми я такъ возился, онѣ служили мнѣ забавой -- и только. Забавой была для меня и вторая моя должность, за которую я тоже принялся съ такимъ примѣрнымъ рвеніемъ. Человѣкъ, для котораго служеніе обществу не забава, но который видитъ въ этомъ всю цѣль и смыслъ жизни, для такого человѣка служба подъ начальствомъ Осоцкаго -- кладъ. Не знаю, сдѣлаетъ ли что-нибудь Осоцкій, не знаю даже, можетъ ли онъ что-нибудь сдѣлать, я слишкомъ мало служилъ, чтобы отвѣчать на эти вопросы, но я знаю одно, что это умный и честный человѣкъ, одушевленный наилучшими стремленіями и искренно желающій принести пользу, человѣкъ, для котораго посильная польза -- это единственное побужденіе къ дѣятельности. И при выдающихся его способностяхъ, несомнѣнно, передъ нимъ откроется поле дѣятельности еще болѣе широкое, и я знаю, что какъ бы высоко ни былъ онъ поставленъ, всюду былъ бы я правой его рукой. И ради чего бросилъ я все это? Ради прихоти, ради минутной любовной вспышки даже и не къ женщинѣ, а къ красивой куколкѣ. Ты знаешь ее хорошо и ты всегда удивлялся, какъ могъ я любить ее и жить съ ней столько времени, впрочемъ, сейчасъ и самъ я дивлюсь на себя. Что любовь моя къ ней продолжалась такъ долго -- это слѣдствіе исключительныхъ условій нашей крымской жизни: развѣ я жилъ въ Крыму? Я спалъ, и Наденька была видѣньемъ счастья, грезившимся мнѣ въ этомъ снѣ, тѣмъ голосомъ, который, подъ темнымъ дубомъ, весь день, всю ночь мой слухъ лелѣя, про любовь мнѣ сладко пѣлъ... Нѣтъ, Сережа, устойчивость противъ подобныхъ увлеченій -- вотъ первая и легчайшая проба дѣла, служитъ ли оно данному человѣку вабавой или призваніемъ. Призваніе должно давать -- и даетъ -- силы для борьбы даже и съ истинной любовью, оно заглушаетъ всѣ страданія и муки любви и, если изнемогаетъ въ борьбѣ, то вмѣстѣ съ собою вызываетъ и крушеніе всего въ жизни человѣка. Столкновеніе любви и призванія, влекущихъ человѣка въ разныя стороны -- это трагедія, всегда съ трагическимъ исходомъ. Ну а если дѣло легко и безъ борьбы мѣняется на забаву, на хорошенькую бабенку, которую хочется поцѣловать -- значитъ, данное дѣло есть уже не дѣло для меня, а забава. Положимъ, я могъ бы и не встрѣтить Наденьки въ Гурьевѣ и въ такомъ случаѣ и сейчасъ еще, можетъ-быть, служилъ бы я при Осоцкомъ, но такъ какъ Наденекъ на свѣтѣ много, какъ забава, Наденька все-таки стоитъ и всегда будетъ стоять выше всякой должности и безусловно уже выше должности отъ XIV и до IV класса включительно, то надо полагать, что конецъ моего служебнаго поприща былъ бы совершенно тотъ же, если бы только раньше не скончалось оно смертью еще болѣе позорной -- отъ скуки. Не могу сказать, чтобы я бѣгалъ отъ труда, и не одинъ какой-нибудь видъ труда испробовалъ я, но для меня трудъ всегда оставался забавой и только забавой, ибо вызывался онъ не призваніемъ, не любовью именно къ этому труду, ни даже необходимостью, а капризомъ, случаемъ и неимѣніемъ подъ рукой иныхъ, болѣе привлекательныхъ забавъ. Ну, Сережа, я слишкомъ уважаю трудъ и тѣхъ, которые живутъ трудомъ; такой святой вещью, какъ трудъ, я забавляться не хочу.
Какъ было негодовать на человѣка, такъ безпощадно относившагося къ самому себѣ? Раздраженіе Костыгина невольно уступило мѣсто жалости -- слова друга вызвали ее. Долго молчалъ онъ.
-- Твое отношеніе къ дѣлу и ко всему, какъ къ забавѣ, есть ли это дѣйствительно вина жизни, или же недостатокъ въ тебѣ любви къ жизни и слѣдовательно пониманія истиннаго смысла всѣхъ ея явленій? Задавалъ ты себѣ этотъ вопросъ?
-- Я много думалъ объ этомъ, но какъ возьму я на себя его рѣшеніе? Но нѣтъ, Сережа, нѣтъ у меня недостатка любви къ жизни и ко всему, что ее составляетъ, только гдѣ она, жизнь? Не какъ внѣшность, а какъ содержаніе? Въ чемъ? Не мечта-ли это?
-- Что же ты станешь теперь дѣлать? Какъ будешь жить?
-- Не знаю, не знаю, отвѣчалъ Алгасовъ. Помнишь, Сережа, какъ восхищались мы въ юности Писаревымъ и его критикой Пушкина, особенно тѣмъ ея мѣстомъ, гдѣ онъ смѣется надъ Онѣгинымъ, завидующимъ разбитому параличомъ засѣдателю и проч. Ну, теперь я понимаю это чувство Онѣгина и вижу всю ошибку Писарева. Ты знаешь, хорошо ли жилось мнѣ, когда на шеѣ у меня была Наденька? Кажется, чего ужъ хуже? А теперь мнѣ чуть не жаль этого времени, я завидую самому себѣ: тогда все-таки была у меня хоть какая-нибудь жизнь, хоть что-нибудь, и было чего желать... Разумѣется, и сейчасъ не захочу я добровольно навязать себѣ никакой Наденьки, какъ не захотѣлъ бы, вѣроятно, и Онѣгинъ искусственно вызвать у себя параличъ. Сходился я съ Наденькой, не думая о томъ, что пришлось мнѣ испытать, къ счастью еще недолго. Но если бы сама судьба, помимо меня самого, послала мнѣ новую Наденьку -- не знаю, я, кажется, только выигралъ бы... Вотъ въ какомъ смыслѣ и Онѣгинъ завидовалъ параличному засѣдателю, и онъ былъ правъ, ибо у засѣдателя было хоть какое-нибудь содержаніе въ жизни -- возня его съ параличомъ, и хоть какое-нибудь право на сочувствіе и жалость, а у Онѣгина никакого. Но иное дѣло покориться волѣ судьбы, иное -- самому относительно себя же самого разъиграть ея роль...
-- Оставимъ Онѣгина. Ты-то какъ же, что ты будешь теперь дѣлать, какъ будешь жить?