Но все начинающееся кончается, какъ совершенно вѣрно училъ Кузьма Прутковъ. Кончилась Россія, кончилась и самая адская часть всей дороги -- переѣздъ черезъ царство -- вотъ наконецъ и давно желанная Австрійская граница.
Но это еще Австрія, Италія далеко впереди, и такъ хотѣлось Алгасову скорѣе увидѣть именно Италію, что онъ старался даже не глядѣть на Австрію, какъ не притрогивается къ закускѣ ожидающій вкуснаго обѣда человѣкъ. Но помимо воли его вторгалась въ душу къ нему чуждая жизнь и завладѣвала его вниманіемъ, отрывая отъ Италіи. Молча глядѣлъ онъ вокругъ, боясь составить преждевременное какое-нибудь представленіе о незнакомой странѣ. Что-то страшно нерусское, чуждое и интересное охватило его со всѣхъ сторонъ, и не въ состояніи уже былъ онъ противиться наплыву новыхъ впечатлѣній. Въ одно время и дико, и пріятно было ему сознавать себя за-границей, далеко отъ Москвы, отъ Россіи, и съ невольнымъ любопытствомъ оглядывался онъ по сторонамъ.
Какъ смутный сонъ, мелькнула передъ нимъ великолѣпная, блистающая модной, лакированной красотой своей Вѣна, но слишкомъ уже манила его Италія, онъ торопился къ ней, словно боясь не застать ея, и на слѣдующее же утро, и не взглянувъ даже на Вѣну, отправился дальше, въ Миланъ.
Холмистыя поля сѣверной Австріи смѣнились чудными горными видами Зиммеринга, разнообразными, величавыми и дикими, передъ которыми ничто была убогая сѣрая Яйла. Съ жаднымъ восторгомъ глядѣлъ на нихъ Алгасовъ, до глубины души потрясенный этой никогда еще невиданной имъ красотой, и даже объ Италіи забылъ онъ, весь охваченный грознымъ величіемъ покрытыхъ снѣгомъ Альпъ.
Но вотъ, вырвавшись изъ горъ, внизъ помчался поѣздъ, и съ каждымъ шагомъ его все болѣе и болѣе стала чувствоваться сила и прелесть юга. Это не югъ еще, но близость его видна уже во всемъ, она волнуетъ и дразнитъ первыми своими признаками и невольно уносится воображеніе впередъ, туда, гдѣ югъ царитъ во всей своей красотѣ...
Еще тамъ, въ горахъ, миновала Итальянская таможня: вотъ позади остались эти горы, вотъ наконецъ и самая Италія, но сѣверная Италія, плодородная, но скучная и некрасивая Ломбардія. Она встрѣчаетъ здѣсь чужестранца, какъ первое разочарованіе, и по неволѣ возбуждается въ умѣ его грустный вопросъ: это ли Италія? Но гдѣ же лимонныя рощи, гдѣ вся прославленная красота ея? Неужели въ отвратительныхъ на видъ, небритыхъ и грязныхъ этихъ итальянцахъ?
Въ Миланѣ Алгасовъ остановился и, не смотря на усталость, тотчасъ же поспѣшилъ на улицу: ему не терпѣлось, ему нужно было какъ можно скорѣе удостовѣриться, что это не сонъ, что онъ точно въ Италіи, въ Миланѣ, на Корсо Виктора Эммануила, передъ дивнымъ соборомъ. Всѣ его недоумѣнія, вызванныя во время дороги неинтересной Ломбардіей, исчезли въ эту минуту и осталось одно только радостное сознаніе, что онъ въ Италіи, что онъ дышетъ итальянскимъ воздухомъ и итальянское вѣчно-синее небо разстилается надъ нимъ...
Въ Миланѣ особенно нечего дѣлать и, спѣша далѣе, думая еще вернуться въ Миланъ, на другой же день отправился Алгасовъ въ Арону. Снова эти скучныя Ломбардскія равнины, но тѣмъ зато рѣзче былъ переходъ, и когда Алгасовъ увидѣлъ полные чарующей прелести берега ЛагоМаджіоре -- тутъ впервые почувствовалъ онъ себя дѣйствительно въ Италіи, въ той Италіи, о которой онъ мечталъ еще въ Москвѣ.
На этотъ разъ онъ не поѣхалъ дальше Стрезы, гдѣ онъ думалъ поселиться на нѣкоторое время возлѣ могилы Вѣры Григорьевны, но и безъ этого, одна уже увѣнчанная сверкающей вершиной Симилона красота Барромейскихъ острововъ навѣрное удержала бы его въ Стрезѣ... Красота, ласкающая, мягкая, нѣжная красота, всюду разлитая здѣсь кругомъ, невысокіе, покатые, такими мягкими линіями очерченные холмы, обступившіе озеро, его зеленые берега, его спокойныя синія волны, среди которыхъ, словно корзины съ цвѣтами и зеленью, брошены прелестные острова -- въ этой тихой картинѣ есть что-то захватывающее душу, что-то неотразимо влекущее, всей душой заставляющее любить эту красоту...
Долго не могъ Алгасовъ отойти отъ выходившаго на озеро окна отведенной ему комнаты -- такъ плѣнилъ его разстилавшійся передъ нимъ видъ, и, любуясь имъ, невольно пожалѣлъ тутъ Алгасовъ, что онъ не родился на этихъ чудныхъ берегахъ и не можетъ вѣчно наслаждаться ихъ плѣнительной красотой. Гостемъ, ненадолго лишь можетъ онъ пріѣзжать сюда, пока жизнь не позоветъ его домой, на холодный сѣверъ, а они -- здѣсь они дома...