Онъ помнилъ слова Вѣры Григорьевны и не забирался вглубь страны, не увлекаясь никакими столь красивыми для нашего сѣвернаго уха названіями, какъ Верона, Кремона, Парма, Феррара и т. д., и потому избѣжалъ и скуки, и потери времени, и многихъ разочарованій и главнымъ образомъ досады на всевозможныя итальянскія прелести, вовсейеше ихъ силѣ сохранившіяся въ глуши. Спеціальной цѣлью изучить всю страну онъ не задавался, но онъ видѣлъ все лучшее на сѣверѣ Италіи и самое пріятное впечатлѣніе вынесъ онъ изъ своего продолжительнаго тамъ пребыванія. Такъ, не разъ былъ онъ на озерѣ Комо и даже живалъ тамъ по нѣскольку дней, два раза былъ въ Венеціи, объѣхалъ все Лаго-Маджіоре, какъ и остальныя озера -- Лугано, Комо, Лекко и Гарда, поднимался до domo d'Ossola, даже переѣхалъ, не смотря на снѣга, С.-Готтардъ, желая осмотрѣть мѣста, гдѣ Суворовъ прославилъ себя неимовѣрнымъ своимъ переходомъ черезъ Альпы -- а надо видѣть Чортовъ мостъ и старую С.-Готтардскую дорогу, чтобы понять, что сдѣлалъ Суворовъ -- а также и знаменитый, еще не оконченный тогда тонпель. А разъ пачавъ спускаться по швейцарскому склону, Алгасовъ не захотѣлъ уже удовольствоваться однимъ только Гешененомъ, гдѣ начинается тоннель, но поѣхалъ дальше, до Флюельна, и увлеченный дикой красотой озера Четырехъ Кантоновъ, столь не похожей на мягкія линіи берегсвъ итальянскихъ озеръ, объѣхалъ все это озеро до самого Люцерна, откуда снова вернулся въ Италію, до-нельзя довольный своей прогулкой и тѣмъ, что хоть взглянуть удалось ему на Швейцарію и, кромѣ Крыма, есть ему теперь съ чѣмъ сравнивать Италію.

И онъ не зналъ, которой отдать предпочтеніе. Италія влекла его мягкостью и нѣжной прелестью своей природы, Швейцарія поражала величіемъ, дикой красотой и необычайной мощью своихъ горъ и всѣхъ своихъ видовъ, привлекательныхъ, не смотря и на избытокъ даже въ нихъ величія и суровости. Но первой увидѣлъ и полюбилъ онъ Италію, и невольно къ ней лежало его сердце.

Вепеція не понравилась ему: вполнѣ отдавая должное своеобразной и характерной ея внѣшности, съ любопытствомъ глядѣлъ онъ на оригинальный этотъ городъ на водѣ, но слишкомъ уже унылой и печальной ему показалась она и мало красоты находилъ онъ въ ея поблеклой наружности. Можетъ, и оттого происходило это, что слишкомъ уже многаго ожидалъ онъ отъ нея, и потому то, что онъ въ ней нашелъ, показалось ему меньшимъ, чѣмъ оно было въ дѣйствительности. Чтобы провѣрить первое впечатлѣніе, еще разъ посѣтилъ онъ Непецію и снова покинулъ ее безъ всякаго сожалѣнія.

Воображеніе не дополняло ему уничтоженной временемъ красоты облупленныхъ, запятнанныхъ сыростью, почернѣвшихъ отъ грязи дворцовъ, къ тому же занятыхъ -- Алгасовъ не могъ этого забыть -- уже не великолѣпными вельможами временъ Тиціана и Веронезе, а прозаическими трактирами, конторами да банками. Дворецъ Дожей, отъ котораго уцѣлѣли почти однѣ только стѣны, тоже не удовлетворилъ его ожиданіямъ и Алгасовъ находилъ, что дѣйствительность далеко не соотвѣтствуетъ тѣмъ плѣнительно-поэтическимъ представленіямъ, которыя, мечтая на сѣверѣ объ Италіи, мы соединяемъ съ этими романтическими названіями -- мостъ Вздоховъ, лѣстница Гигантовъ, Ріальто и т. д. Вообще, одъ не могъ удержаться отъ нѣкотораго чувства досады, вызваннаго неожиданнымъ разочарованіемъ, а вонь отъ каналовъ, комары, сырость, надоѣдливые нищіе -- все это довершало произведенное на него Венеціей впечатлѣніе. Одинъ только старый соборъ да чудная площадь св. Марка и полюбились ему въ Венеціи, и всегда подолгу любовался онъ этой площадью, особенно по вечерамъ.

Но откуда бы то ни было, съ одинаковой всегда радостью отовсюду возвращался онъ въ Стрезу, на берега любимаго своего Лаго Маджіоре, и какъ ни пріятно было видѣть новое, новыя мѣста и новые виды, все-таки самыми лучшими казались ему дни, которые, въ промежуткахъ между этими поѣздками, проводилъ онъ въ Стрезѣ. Тихо и невозмутимо покойно жилось ему тамъ. Онъ избѣгалъ всякихъ знакомствъ, заходившихъ далѣе разговора за table d'hote'омъ, и все время проводилъ одинъ, катаясь по озеру, гуляя по его берегамъ и окрестнымъ горамъ, а не то -- на скромномъ кладбищѣ, ставшемъ любимымъ его мѣстомъ въ Стрезѣ. Торопиться было ему некуда, онъ шелъ, пока хотѣлось идти, садился, когда уставалъ, и цѣлые часы неподвижно просиживалъ порой на мѣстѣ, любуясь какимъ-нибудь видомъ или наслаждаясь ароматомъ весеннихъ цвѣтовъ.

Подобнаго полнаго, ничѣмъ не нарушаемаго спокойствія никогда еще не зналъ онъ доселѣ. Даже и въ веденяпинскомъ его уединеніи были у него дѣла и заботы, неразлучныя съ жизнью въ собственномъ, родномъ и любимомъ домѣ; какъ ничтожны ни были эти заботы, все-таки онѣ развлекали его, отнимали у него время, давали извѣстный порядокъ его двю и мѣшали вполнѣ отдаться самому только себѣ. И въ Москвѣ были у него друзья и знакомые, театры и книги, цѣлая родная и близкая жизнь, всѣ даже мелочи которой интересовали и невольно до нѣкоторой степени волновали -- и это всего этого трудно было уйти и отрѣшиться. Въ Крыму, и тамъ была любовь со всѣми своими восторгами и печалями, здѣсь же ничего, совершенно ничего, ничто не зоветъ къ себѣ, ничто не интересуетъ, не развлекаетъ и не волнуетъ, здѣсь, на чужбинѣ, онъ совершенно одинъ, и ни людей, ни ихъ жизни, ни какихъ-либо интересовъ или заботъ, ничего этого нѣтъ у него. Хоть цѣлый день можетъ онъ просидѣть въ созерцаніи сверкающихъ снѣговъ Симилона, переливающихъ всѣми оттѣнками бѣлаго, отъ нѣжно-розоваго и до синеватаго -- и и и кто не хватится его, не вспомнитъ о немъ и не позоветъ его, да и самъ ничего не потеряетъ онъ отъ своего бездѣйствія и главное -- знаетъ, что ни забота, ни дѣло какое, ни извѣстіе извнѣ, ничто уже не отвлечетъ отъ дивной картины, ни отъ занимающихъ его думъ. И всей душой наслаждался онъ совершеннымъ этимъ спокойствіемъ и свободой отъ жизни и житейскихъ волненій и дрязгъ, свободой школьника, свободой, которой и самый даже независимый человѣкъ, и тотъ на чужбинѣ лишь и можетъ наслаждаться.

Но умъ его не оставался празднымъ. Среди этого спокойствія, когда дѣйствительная жизнь такъ далеко, повидимому, ушла отъ него, еще настоятельнѣе приступили тутъ къ нему все тѣ же вопросы о жизни, о ея содержаніи и цѣли.

Правъ ли онъ передъ людьми и передъ самимъ собою? Такъ ли онъ жилъ, какъ слѣдовало жить, дѣйствительно ли шелъ по тому пути, который одинъ лишь и могъ привести его къ жизни полной, счастливой и разумной, если только существуетъ она на землѣ и дано извѣдать ее людямъ? Дѣйствительно ли палъ онъ, побѣжденный въ неровной борьбѣ съ цѣлой жизнью, или же уклонился отъ боя, умышленно или нечаянно не услышавъ ея вызова? Ничего не достигъ онъ въ жизни и ничего.не. сдѣлалъ, ни для себя, ни для другихъ. Его жизнь прошла блѣдно и скучно, безъ пользы и слѣда. Почему? Должно ли такъ это быть и уже не можетъ быть иначе, или же какая-нибудь ошибка его, вольная или невольная, привела его къ такому печальному концу? И гдѣ она, эта ошибка? Въ чемъ? Эти вопросы, явившіеся ему еще при первомъ его посѣщеніи могилы Вѣры Григорьевны, они не давали ему покоя, повелительно требуя немедленнаго и точнаго отвѣта.

Подробно, глубоко вдумываясь въ каждое ея явленіе, прослѣдилъ онъ всю свою жизнь съ того дня, какъ въ первый разъ увидѣлъ онъ Вѣру Григорьевну, ему самому уяснившую его же собственныя", дотолѣ неясно лишь бродившія въ его головѣ стремленія. Но онъ не остановился на одной только своей жизни; насколько это было возможно ему, онъ разобралъ и жизнь своихъ друзей и знакомыхъ, чтобы уяснить себѣ свои ошибки, если онѣ были, а если не было ихъ, то хоть причины, вызвавшія такую рѣзкую разницу между его жизнью и жизнью всѣхъ остальныхъ людей.

Тщательно взвѣсилъ онъ всѣ побужденія, руководившія имъ въ тѣхъ или другихъ случаяхъ его жизни и заставлявшія его поступать такъ, а не иначе. Старался онъ представить себѣ, какое теченіе приняла бы его жизнь, если бы онъ слушался не собственныхъ влеченій, а совѣтовъ другихъ, слѣдуя ихъ вѣками испытанному опыту -- но какъ ни оспаривалъ онъ самого себя, приводя всевозможные доводы противнаго лагеря, не могъ онъ убѣдить себя, что онъ остался въ проигрышѣ, не послушавъ Вёдрова и Бачурина. Внѣшнимъ образомъ, это точно, его жизнь пошла бы иначе, т. е. онъ но имѣлъ бы той полной свободы, которой онъ такъ широко пользовался, и вмѣсто нея имѣлъ бы постороннюю какую-нибудь цѣль въ жизни. Но развѣ съ этимъ вмѣстѣ измѣнились бы и взгляды его на жизнь и на эту самую цѣль? Вотъ если бы это чудо могло совершиться, ну тогда и дѣйствительно былъ бы онъ въ выигрышѣ. Онъ выигралъ бы тогда жизнь, полную ожиданій и почета, жизнь, завидную въ глазахъ другихъ и несомнѣнную въ своихъ, а слѣдовательно -- онредѣзенную и безмятежно-покойную. Но дѣло въ томъ, что и не можетъ совершиться это чудо, да и ни за какую цѣну, ниже за высшіе въ Имперіи чины и должности по отдалъ бы онъ, Алгасовъ, этихъ дорогихъ ему, выстраданныхъ имъ взглядовъ, ибо онъ искренно принималъ ихъ за истипу и вѣрилъ въ нихъ, какъ въ истину. Да и неужели это дѣйствительно правда, неужели возможно это, что все, что нужно для достиженія счастья, единственное необходимое для этого условіе-это внѣшняя цѣль въ жизни, непремѣнно и во что бы то ни стало какая-нибудь внѣшняя цѣль, какова бы ни была она, лишь бы только была?