Не званіе сенатора, не лента и звѣзда, не богатство даже было идеаломъ Алгасова, этимъ идеаломъ была для него сама жизнь и счастье, къ нему только и стремился онъ, только его и любилъ -- и всѣхъ дальше, повидимому, стоялъ онъ отъ счастья. Отчего это? Отчего люди, шедшіе къ жизни и счастью, повидимому, окольными путями, пришли однако раньше его, выбравшаго, казалось бы, прямую дорогу? Оттого ли, что онъ ошибся и проселокъ принялъ за прямую дорогу, оттого ли, что ихъ жизнь и стремленія мельче, и легче потому достижима ихъ цѣль? А если такъ это, не должна ли жизнь болѣе мелкая быть настоящей нашей цѣлью? Не есть ли исканіе чего-то болѣе высокаго лишь признакъ излишняго самомнѣнія и гордости, наказанной, какъ гордость строителей Вавилонской башни? На чьей сторонѣ правда?

Но отдать свою жизнь исканію богатства или званія сенатора? Ради чего? Ради ли собственнаго счастья, или ради счастья другихъ? Но первое никогда не было и не можетъ быть сопряжено со званіемъ сенатора, а на второе сенаторъ, какъ таковой, тоже не имѣетъ никакого особаго вліянія. Или, можетъ-быть, для наполненія своего досуга чѣмъ-либо болѣе пріятнымъ и менѣе труднымъ, нежели должность судебнаго слѣдователя, инспектора народныхъ школъ или директора шелковой фабрики? Не вѣрнѣе ли послѣднее?

Но если цѣлью жизни слѣдуетъ признать облегченіе выпавшаго на свою долю труда, то онъ, Алгасовъ, онъ, казалось бы, достигъ этой цѣли прямѣе и полнѣе, чѣмъ мечтающій о сенаторствѣ Бачуринъ, а между тѣмъ Бачуринъ живетъ и чувствуетъ жизнь, а Алгасовъ принужденъ во всѣ стороны кидаться, ища хоть какой-нибудь забавы, которая хоть на минутку дала бы ему отдохнуть и забыться...

Слѣдовательно, цѣль не въ облегченіи труда: разъ не даетъ удовлетворенія и счастья и полнѣйшая даже праздность, тѣмъ уже менѣе можно полагать его на половинѣ ведущихъ къ ней путей.

И остается единственное предположеніе, что цѣль состоитъ въ исканіи самого сенаторства, какъ лишняго украшенія благополучной и полной довольства жизни. Но развѣ ее мелочная это цѣль, развѣ есть возможность любовь и всю жизнь свою отдать подобной цѣли?..

Не изъ мелкаго презрѣнія къ чинамъ и сенаторству, какъ къ одному изъ проявленій жизни, пришелъ Алгасовъ къ такому выводу. Нѣтъ, этого презрѣнія въ немъ не было, всегда и ко всѣмъ формамъ жизни относился онъ съ полнимъ уваженіемъ, если и не во внѣшнихъ ихъ, зачастую искаженныхъ проявленіяхъ, то въ чистой идеѣ, съ которой единственно и имѣлъ онъ дѣло въ своихъ разсужденіяхъ. Но онъ вѣрилъ, что жизнь, какъ бы хороша и счастлива ни была она -- она не должна и не будетъ никогда мѣшать никакому служенію дѣйствительнымъ общественнымъ потребностямъ, и доступъ къ жизни и счастью не долженъ въ то же время зависѣть отъ каприза судьбы, отъ извѣстнаго и притомъ высокаго уровня ума и образованія. Отправленіе обязанностей сенатора, какъ одна изъ серьезнѣйшихъ потребностей общественной жизни, но очищенной отъ всякихъ притязаній мелочнаго честолюбія, и при той идеальной жизни, о которой мечталъ Алгасовъ, должно и всегда будетъ находить нужныя для себя силы, ибо Алгасовъ понималъ жизнь не въ одномъ лишь эгоистичномъ личномъ благополучіи, а въ счастьи, гармонично сливающемся счастьемъ всеобщимъ. Но въ исканіи сенаторства, какъ должности III класса съ извѣстнымъ мундиромъ, окладомъ и почетомъ -- вотъ въ чемъ видѣлъ Алгасовъ мелочность и не находилъ возможнымъ всю жизнь отдать подобной цѣли.

Но положимъ, сенаторство -- это проявленіе исключительно русскаго честолюбія, да и то лишь для чиновниковъ не свыше IV класса. Будь Константинъ Платоновичъ не господинъ, а милордъ или мистеръ Бачуринъ, и при извѣстной долѣ самоувѣренности онъ могъ бы мечтать о большемъ, даже; пожалуй, и о званіи перваго министра. Впрочемъ, и въ Россіи не невозможно подобное честолюбіе, и у васъ есть министры, хоть и не первые, но, къ сожалѣнію, первый министръ одинъ, а людей много, и жизни, счастья одинаково хотятъ всѣ. Тѣ же, о которыхъ позаботился самъ Господь, надѣливъ ихъ геніемъ -- о ихъ жизни и счастьи нечего думать, ихъ задача рѣшена, и если намъ, людямъ толпы, и не годится это рѣшеніе, то до нихъ это не касается.

Есть, правда, и другіе жизненные пути, кромѣ служебнаго, съ пеыми по внѣшности цѣлями, но кромѣ тѣхъ, которые требуютъ призванія и особыхъ, отъ Самого Господа исходящихъ силъ -- всѣ остальные одинаково сводятся все къ тому же, къ исканію если и не праздности, то возможно облегченнаго и пріятнаго труда. Напр., хлопотливая биржевая дѣятельность Боброва. Я честолюбіе и нажива -- это два центра, вокругъ которыхъ, такъ или иначе, вертится вся жизнь человѣческой толпы во всѣхъ своихъ проявленіяхъ. Затѣмъ уже остаются лишь способы употребленія добытыхъ праздности и денегъ. Одни думаютъ о грубыхъ только чувственныхъ удовольствіяхъ, о картахъ, винѣ, женщинахъ, и этому отдаютъ всю жизнь свою. Но жизнь ли это? Не есть ли это полнѣйшее отреченіе отъ жизни, инстинктивное стремленіе забыть даже о ней среди болѣе или менѣе сильныхъ и пряныхъ ощущеній?

Другіе мирно поживаютъ себѣ, пассивно принимая все, что ни посылаетъ имъ жизнь, не имѣя никакихъ собственныхъ идеаловъ, а слѣдовательно -- и нужды бороться за ихъ осуществленье, живущіе извѣстной жизнью не потому, что она имъ особенно мила, а потому только, что она есть и подвернулась подъ руку. Подвернись имъ жизнь совершенно другая и даже противоположная -- и безъ ропота приняли бы они ее и были бы все также безмятежно довольны и счастливы. Безъ думъ и сомнѣній доживаетъ такой счастливецъ до старости,

Всегда довольный самъ собой,