Своимъ обѣдомъ и женой.
Дурного въ этомъ нѣтъ ничего и все это большею частью счень почтенные люди, какъ, напр.. князь Дмитрій Алексѣевичъ или Павелъ Ивановичъ Вёдровъ, но что же дѣлать, если не наградила судьба этимъ завиднымъ даромъ -- быть всегда и всѣмъ одинаково довольнымъ? И что думать о людяхъ, которымъ жизнь не можетъ не угодить?
Третьи видятъ все, всю цѣль своей жизни въ дѣтяхъ, въ нихъ находятъ и жизнь, и счастье, живутъ только для нихъ, только ихъ и любятъ, только о нихъ и заботятся, по ихъ потребностямъ ломаютъ и строятъ свою жизнь, длятнихъ, безъ колебанія и борьбы жертвуютъ всѣмъ, и покоемъ своимъ, и удобствами, и порой даже и честью, и тихо проходитъ въ нѣдрахъ семьи ихъ дремлющая жизнь. И это еще болѣе почтенные люди, но вѣдь жизнь ихъ, вся посвященная одному только пріумноженію въ настоящемъ и будущемъ рода человѣческаго, въ концѣ концовъ, вѣдь это жизнь несчастнаго полипа... Хорошо ею довольствоваться прикрѣпленному къ одному мѣсту полипу, но нельзя же забывать, что, кромѣ полиповъ, есть въ природѣ и львы, и орлы, которымъ ихъ болѣе широкія стремленія не мѣшаютъ, однако, быть недурными отцами...
Четвертые, съ возвышеннымъ умомъ и высокими стремленіями, витая духомъ въ области идеала и красоты, проводятъ жизнь среди ученыхъ, поэтовъ и художниковъ, собирая библіотеки и галлереи, созерцая съ своихъ обсерваторій ходъ небесныхъ свѣтилъ, наслаждаясь чудной гармоніей звуковъ или же вдохновенными рѣчами объ истинѣ и прекрасномъ. И ихъ славная жизнь завидна и хороша, завидна и потому, какъ превозносятъ и почитаютъ ихъ современники и потомство, и потому, главнымъ образомъ, что никакія оргіи, никакія красавицы, ни игорныя волненія никогда не даютъ и не могутъ дать столько забвенія, и такого полнаго, отраднаго, безмятежнаго и красиваго забвенія... Не меньше, впрочемъ, радостей и того же безмятежнаго забвенія знаютъ и младшіе братья славныхъ меценатовъ -- знатоки и собиратели всякаго книжнаго хлама, стараго фарфора, брошенныхъ вещей и табакерокъ, негодныхъ почтовыхъ марокъ и т. д. безъ конца.
Есть наконецъ люди, душой болѣющіе при видѣ чужого горя и чужихъ страданій, всѣми силами души стремящіеся помочь несчастнымъ своимъ братьямъ и всю жизнь свою отдающіе ближнимъ своимъ. Но имъ достался въ удѣлъ завидный даръ любви, это ихъ счастье, и не должны они корить тѣхъ, которымъ не дано этого дара, которымъ слишкомъ дорога своя личная жизнь и не въ силахъ они отречься отъ нея. Но жизнь настоящая, способная каждому дать счастье, ибо, какъ человѣкъ, онъ имѣетъ право на счастье, въ томъ-то и заключается она, что ни отъ кого не потребуетъ самопожертвованія и, не отрывая человѣка отъ личной жизни и личнаго его счастья, не оторветъ въ то же время и отъ служенія ближнимъ, напротивъ, еще болѣе силъ и энергіи дастъ ему для этого служенія. Иной и представить себѣ нельзя настоящей и полной счастья жизни.
Вотъ всѣ главнѣйшіе пути жизни въ основныхъ и возможно-упрощенныхъ представленіяхъ. Иныхъ нѣтъ при нормальныхъ условіяхъ жизни народа, каковыя существуютъ, напр., въ данную минуту. При ненормальныхъ -- тогда вопросъ мѣняется, тогда долгъ захватываетъ человѣка, намѣчаетъ ему дорогу, отнимаетъ у него свободу, но взамѣпъ даетъ жизнь, быть-можетъ, и полную страданій, но полную также содержанія и несомнѣннаго дѣла, полную сознанія, что не даромъ живешь на свѣтѣ, что ясно видишь цѣль своей жизни и по мѣрѣ силъ идешь къ этой цѣли. Но что же и думать объ этомъ, когда нѣтъ этихъ ненормальныхъ условій жизни народа? Не желать же ихъ...
Мелочность всѣхъ существующихъ и доступныхъ намъ въ обыденное время жизненныхъ цѣлей, невозможность отдать имъ всю душу и всю любовь свою -- непремѣнное условіе для Алгасова -- все это было ясно, по крайней мѣрѣ ему. Одно, что не гармонировало нѣсколько съ общей, безцвѣтностью, это была счастливая, бодрая и дѣятельная, и даже какъ-будто дѣйствительно полная жизнь Костыгина. Что обусловливаетъ его счастье и эту полноту его жизни? Любимая ли дѣятельность? Но сколько не вдумывался въ нее Алгасовъ, ничего не видѣлъ онъ въ ней и никогда не пожелалъ бы ея для себя. Удачная ли семейная жизнь? Правда, и съ этой стороны безусловно можно ему позавидовать. Особо ли счастливый характеръ? И Алгасовъ долженъ былъ допустить, что всѣ три эти условія, вмѣстѣ съ отсутствіемъ способности всякое понятіе и всякое дѣло возводить до первоначальной его идеи, лишенной всякихъ осложненій и постороннихъ прикрасъ -- вотъ что создавало безмятежное счастье его друга. Ибо могъ ли бы Костыгинъ съ такою же любовью и съ той же ровностью духа отдаваться своей дѣятельности, если бы онъ глядѣлъ на нее глазами Алгасова, видѣвшаго въ ней хорошо-оплачиваемое и даже интересное занятіе, но отнюдь не серьезное и общеполезное, свободное отъ всякихъ вопросовъ и сомнѣній дѣло? А разъ исчезла бы глубокая эта вѣра его въ свое дѣло -- и вотъ уже нарушена вся гармонія его жизни, отъ которой осталась бы только половина -- семейное счастье, т. е. именно то, что всего болѣе зависитъ отъ случая и всего болѣе нуждается въ дополненіи... Или же весь и вопросъ тутъ именно въ удачномъ сочетаніи большей или меньшей доли личнаго счастья съ достаточнымъ къ нему, необходимымъ этимъ для полноты жизни какимъ-нибудь дополненіемъ? Можетъ, именно мѣра въ обоихъ этихъ дарахъ судьбы и обусловливаетъ спокойное довольство человѣка, не давая уже ему вдумываться въ то, чему отдаетъ онъ избытокъ своихъ силъ и любви, и въ одномъ только этомъ искать той полноты, которая, при иныхъ обстоятельствахъ, одна лишь и способна удовлетворить его и дать ему жизнь и счастье?
А все горе Алгасова и заключалось именно въ грустномъ этомъ дарѣ во всемъ непремѣнно искать идеала и полноты и всякое понятіе или дѣло видѣть вслѣдствіе этого лишь въ крайнихъ его проявленіяхъ, или въ чистой идеѣ, отрѣшенной отъ жизни и всѣхъ страстей человѣка, или же въ полномъ ея поглощеніи этой жизнью и страстями, т. е. или въ высокомъ, или въ смѣшномъ. При такомъ взглядѣ на вещи, представляя себѣ, напр., понятіе: сенаторъ, онъ видѣлъ или тѣхъ, подобныхъ богамъ, сенаторовъ, которые встрѣтили въ Римѣ Галловъ, или же сенатора Бачурина, для котораго классъ и мундиръ этой должности казался верхомъ и красой человѣческаго благополучія. И среди этихъ крайностей не замѣчалъ Алгасовъ, напр., сенатора Осоцкаго, смотрѣвшаго на то же званіе, какъ на возможность служить съ большей пользой и на болѣе широкомъ поприщѣ, и главнымъ образомъ ради лишь этого предпочитавшаго сенаторство другимъ, нисшимъ должностямъ. Середины ни въ чемъ не видѣлъ и никогда не думалъ о ней Алгасовъ, но когда ему указывали на это -- съ жаромъ всегда возражалъ онъ, что и ненужно это, ибо не въ ней найдетъ человѣкъ удовлетвореніе и счастье, и не въ ея скромныхъ задачахъ найдутъ разрѣшеніе "проклятые вопросы жизни"...
И вотъ является сопоставленіе, при которомъ именно и требуется извѣстная серединность... Да, но, къ сожалѣнію, не серединность только, но и мѣра серединности. Но вѣдь м ѣ ра -- это опять-таки своего рода счастье и рѣдкое счастье, и самое въ то же время неустойчивое: наша любовь, наши силы, предложенное намъ жизнью дѣло, безчисленными нитями неразрывно связанное со всей сложной человѣческой жизнью и съ каждымъ проявленіемъ этой жизни отдѣльно-насколько измѣнчивы и шатки всѣ эти условія, между тѣмъ какъ отъ взаимнаго только и до мелочности строгаго соотвѣтствія ихъ всѣхъ и зависитъ м ѣ ра! Малѣйшее уклоненіе чего-нибудь въ сторону -- и соотвѣтствіе нарушено, и полной мѣры уже нѣтъ, и нѣтъ уже, слѣдовательно, и полнаго удовлетворенія. Но кромѣ того, м ѣ ра дѣйствительно даетъ намъ познать удѣлъ боговъ Олимпійцевъ -- безмятежное спокойствіе среди дѣлъ и стремленій, а въ спокойствіи ли жизнь, живая дѣятельность и движеніе впередъ, которое одно только и въ силахъ удовлетворить человѣчество?
Мѣра во всемъ -- ее безошибочно клали въ основу благополучія и счастья древніе греки и, дѣйствительно, съ ея помощью достигали почти идеальной по красотѣ своей жизни. И не только въ основу личной, они положили ее и въ основу народной своей, т. е. по условіямъ того времени -- міровой почти жизни и, съ помощью мѣры, тоже довели эту жизнь до идеальной, неподражаемой красоты, но не дала имъ мѣра эта силы стать дрожжами жизни человѣчества и поднять ее къ заоблачнымъ высотамъ истины... Хороша и волна красоты была жизнь Солона и Перикла, да и большинства, пожалуй, ихъ современниковъ, но чѣмъ былъ ихъ народъ, и не только для себя, но и для всего человѣчества, и что онъ сталъ всего два какихъ-нибудь вѣка спустя...