Мѣра даетъ намъ спокойствіе, залогъ отраднаго довольства и полнаго идиллической красоты благополучія, но не жизнь, не счастье. И всс-таки счастливы тѣ, кому ниспослала судьба завидный этотъ даръ, и трижды счастливы они, если, однажды имъ данный, не былъ онъ отнятъ у нихъ и до конца неподвижными оставались вѣсы ихъ жизни... Счастливцамъ этимъ можно завидовать -- да, но брать съ нихъ примѣръ -- это все равно, что хотѣть подражать Рафаэлю или Моцарту. И какъ бы ни былъ высокъ и хорошъ случайный даръ судьбы человѣку -- онъ все-таки случайный только даръ и больше ничего, и нельзя его класть въ основу жизни и счастья, ни строить на немъ идеала счастья всеобщаго.
И разобравъ такимъ образомъ всю свою жизнь, Алгасовъ долженъ былъ признать, что правъ онъ передъ людьми и самимъ собою, что иною и не могла бы она быть въ сути своей, а если бы и прошла нѣсколько иначе ея внѣшность, ничего еще не прибавило бы это къ его благополучію и не дало бы ему счастья. Внѣшность не есть и для него никогда не можетъ стать содержаніемъ.
Но если такъ это, невольно является тогда вопросъ -- есть ли дѣйствительно, возможна ли счастливая и разумная жизнь? Не правы ли тѣ, которые, не будучи въ состояніи примириться съ жалкой мелочностью всѣхъ людскихъ радостей, стремленій и дѣлъ, удаляются отъ нихъ, отрекаются отъ людской суеты и предаются жизни чисто-созерцательной?
Съ одной стороны можно сказать, что не для того же Творецъ далъ намъ жизнь, любовь къ ней и желаніе жить, чтобы мы отрекались отъ жизни и удалялись отъ нея, но съ другой -- нельзя было идти противъ фактовъ и оставалось смириться передъ недосягаемой тайной.
Жизнь, вся отданная отвлеченнымъ умозрѣніямъ или тихой молитвѣ -- эта жизнь никогда еще не являлась Алгасову, и здѣсь впервые сталъ онъ вдумываться въ нее, наведенный на нее той абсолютной тишиной и тѣмъ спокойствіемъ, среди которыхъ жилъ онъ въ Стрезѣ. Въ нѣкоторомъ смыслѣ онъ и велъ здѣсь жизнь чисто умозрительную, совершенно отрѣшенную отъ дѣйствительности, и потому переходъ къ разбору этой жизни былъ для него какъ нельзя болѣе простъ и своевремененъ.
Не въ ней ли истина... по крайней мѣрѣ для избранныхъ? И не въ томъ ли его ошибка, что въ жизни никогда не хотѣлъ онъ допускать избранныхъ, утверждая, что какъ для генія, такъ и для всякаго даннаго дюжиннаго человѣка одинаково должна быть одна жизнь и одно счастье? И наконецъ, не этимъ ли путемъ, путемъ самоуглубленія, путемъ стремленія къ самосовершенствованію и возможному удаленію отъ зла -- не имъ ли скорѣе и вѣрнѣе дойдешь до рѣшенія вопроса о цѣли нашей жизни? Ища добра, ища лучшаго, того, къ чему должно стремиться -- не эти ли только исканія и могутъ навести на то. что одно лишь и способно дать счастье человѣку и красоту его днямъ, наполнить жизнь его несомнѣннымъ содержаніемъ?
Между тѣмъ приходилось разставаться съ Стрезой: недалеко уже было и до Пасхи, а Алгасову хотѣлось провести въ Римѣ Страстную недѣлю и, съ сожалѣніемъ простившись съ тихими берегами Лаго-Маджіоре, поѣхалъ онъ въ Геную, чтобы оттуда уже черезъ Пизу ѣхать въ Римъ, взглянувъ по дорогѣ на знаменитыя Каррарскія каменоломни.
Глубокое впечатлѣніе произвела на него своеобразная красавица-Генуя, ея чудные виды, дворцы и дачи и наконецъ кипучая эта, никогда еще имъ невиданная жизнь большого портоваго города. Снова тутъ увидѣлъ онъ любимое свое море, котораго почти не видалъ съ самаго отъѣзда изъ Крыма, ибо въ Венеціи и не чувствуется даже оно, и съ новымъ восторгомъ глядѣлъ на него Алгасовъ, любуясь имъ съ окрестныхъ горъ или съ возвышавшейся надъ портомъ великолѣпной на аркахъ мраморной террасы, уничтоженной нѣсколько лѣтъ спустя. Но когда онъ отправился дальше, когда онъ увидѣлъ живописный морской берегъ, которымъ идетъ дорога въ Пизу, тутъ и предѣловъ уже не было восторгу Алгасова -- такъ хорошъ этотъ берегъ, но кромѣ того, совершенно иную природу встрѣтилъ онъ за Генуей и впервые наконецъ увидѣлъ здѣсь Италію, настоящую Италію, прекрасную и знойную, царство Апеннинъ и оливки. Ломбардія и особенно сѣверъ ея, та страна озеръ, гдѣ онъ жилъ до сихъ поръ -- она носитъ на себѣ еще альпійскій характеръ, она принадлежитъ скорѣе Швейцаріи, чѣмъ Италіи, и ея покрытые изумрудными лугами холмы, ея тѣнистыя рощи, ея скалы и озера и наконецъ отовсюду видныя здѣсь грозныя эти снѣговыя вершины -- все это говоритъ объ иной странѣ и природѣ. Могучей своей силой все смягчилъ и украсилъ здѣсь югъ, но тѣмъ не менѣе и представленія даже не даютъ зеленые берега Лаго-Маджіоре о сожженныхъ солнцемъ, пустынныхъ и желтыхъ апеннинскихъ пейзажахъ.
Въ Каррарѣ Алгасовъ остановился. Она лежитъ у самыхъ горъ, нѣсколько въ сторонѣ отъ желѣзной дороги. Къ ней идетъ, правда, особая вѣтвь, но, чтобы выиграть время, Алгасовъ не сталъ дожидаться поѣзда и на лошадяхъ отправился въ крошечный и неказистый этотъ городишко, имѣющій, впрочемъ, академію и театръ. Это, если можно такъ выразиться, городъ скульпторовъ: въ каждомъ домѣ мастерская, въ каждомъ домѣ идетъ артистическая работа, всюду мраморъ, мраморъ и мраморъ.
Самыя каменоломни находятся въ горахъ, часахъ въ трехъ ходьбы отъ Каррары, и эта прогулка въ Каррару и на каменоломни уяснила Алгасову нѣкоторыя особенности Италіи и ея природы, и понялъ онъ тутъ, почему совѣтовала ему Вѣра Григорьевна не увлекаться и избѣгать внутренней Италіи. Итальянская природа хороша, ея далекіе виды прекрасны, ея горы очерчены мягкими, граціозными линіями, ея деревушки живописны, но все это лишь издали -- изъ сада какой-нибудь виллы, съ башни или съ верхушки холма. Вблизи лучше и не разглядывать этой природы, а то далекіе виды окажутся унылыми и безжизненными равнинами, яркіе клочки зелени -- некрасивыми виноградниками, оливковыя рощи, такія издали густыя и веселыя -- однообразной и до-нельзя скучной кучей изрѣдка разбросанныхъ корявыхъ сѣрыхъ деревьевъ, безъ кустовъ, безъ травы, безо всего, что краситъ наши рощи, горы -- пустынной желтой массой изъ глины, песка и камней, выжженной и почти лишенной растительности и тѣни, деревушки -- до невозможности грязными, тѣсными и мрачными трущобами, съ грязными нищими вмѣсто жителей и съ множествомъ всюду снующихъ паршивыхъ и скверныхъ ребятишекъ, короче -- пропадетъ все очарованіе и глубоко разочаровывается путешественникъ, издали такъ восхищенный этимъ видомъ и въ еще большій восторгъ готовившійся придти при ближайшемъ съ нимъ знакомствѣ... Куда же дѣвалась эта полная гармоніи красота, эта мягкость и чарующая прелесть, всюду здѣсь разлитая? съ недоумѣніемъ спрашиваетъ онъ себя, оглядываясь по сторонамъ. Все исчезло и пропало безъ слѣда. Всѣ подробности и отдѣльныя части обширнаго вида, которыя, сливаясь вмѣстѣ, создаютъ его дивную красоту, увидѣнныя вблизи, выглядываютъ до того уныло и некрасиво, что не только не нравятся, но даже отталкиваютъ жесткой своей грубостью, подобно рѣзкимъ и грубымъ мазкамъ иной безсмертной картины.