Именно это испыталъ и Алгасовъ. Однообразные поля и виноградники, которыми пришлось ему ѣхать, скучныя оливки, сама неприглядная Каррара, наконецъ пустынныя горы и на всемъ вокругъ лежащій унылый, желтоватый какой-то колоритъ -- такъ мало гармонировало все это съ чудной красотой и мягкостью дали, мало-по-малу, по мѣрѣ приближенія, превращавшейся въ такія же неприглядныя и скучныя, желтовато-сѣрыя не то поля, не то пустыни, что жаль даже стало ему, зачѣмъ поѣхалъ онъ въ Каррару, зачѣмъ увидѣлъ вблизи ея живописныя горы и поля...
И онъ былъ правъ. Какъ плѣнительно-хороши, напр., эти горы, видныя вдали, съ Lung'Arno въ Пизѣ! Кажется, глазъ не отвелъ бы отъ нихъ, и дѣйствительно, долго неподвижно стоялъ тутъ Алгасовъ, любуясь граціозными ихъ очертаніями... Но счастье его, что, по неимѣнію времени, не познакомился онъ съ ними поближе, что ему очень хотѣлось: онъ избавился отъ лишняго разочарованія и сохранилъ одно лишнее хорошее впечатлѣніе.
Этотъ видъ и потомъ чудная Соборная площадь, гдѣ по чистой и свѣжей, густо-зеленой луговинѣ разбросаны своеобразно-красивыя бѣлыя мраморныя зданія собора, крещальни и знаменитой наклоненной колокольни -- это все въ Пизѣ, но и этого довольно, чтобы полюбить этотъ тихій городокъ. Соборная площадь особенно поразила Алгасова: ничего подобнаго и не ожидалъ онъ увидѣть и даже остановился отъ восторга и изумленія, когда, при поворотѣ, вся зеленая и веселая эта площадь вдругъ и сразу открылась передъ нимъ...
Изъ Низы онъ отправлялся прямо уже въ Римъ, и не безъ волненія входилъ онъ въ вагонъ: сердце его замирало при мысли, что еще нѣсколько часовъ -- и онъ будетъ въ Вѣчномъ городѣ...
Пріѣхалъ онъ поздно, но мысль о Римѣ не давала ему спать и какъ можно раньше поспѣшилъ онъ встать на слѣдующее утро, чтобы поскорѣе увидѣть Римъ. Наскоро позавтракавъ, вышелъ онъ изъ гостинницы -- и сразу очутился на этой красавицѣ изъ площадей -- piazza del Ророlо. Какъ очарованный, остановился онъ среди нея, оглядываясь по сторонамъ и любуясь неизъяснимой ея прелестью -- и любовь, страстная и теплая любовь къ Вѣчному городу овладѣла его сердцемъ при первомъ же этомъ взглядѣ на Римъ... Дѣйствительно, врядъ ли другой какой городъ способенъ такъ же нравиться и такъ же сразу, съ первой минуты павѣки завладѣвать человѣкомъ, какъ Римъ. Что-то до-нельзя поэтическое есть въ его улицахъ, садахъ и видахъ, да и во всемъ городѣ, все полно здѣсь чарующей красоты и рѣдкаго вкуса, все говоритъ, что Римъ создавался вѣками и строился не губернскими архитекторами, но артистами, любившими и понимавшими красоту, и красота является здѣсь спокойной и увѣренной въ себѣ, простой и полной правды, не сочиненной, а созданной, и созданной творческой мыслью цѣлаго народа каждой данной эпохи... Съ перваго же дня, какъ дома, чувствуешь себя въ Римѣ, и чѣмъ ближе узнаешь его, тѣмъ сильнѣе его любишь. Все наше прошлое, вся исторія Европы отразилась здѣсь, каждая эпоха, каждый вѣкъ оставилъ какой-нибудь слѣдъ -- и понятно, что чувствуешь себя дома въ Римѣ: къ Риму восходятъ всѣ начала умственнаго развитія каждаго изъ насъ и на каждомъ шагу встрѣчаешь въ Римѣ зданія, мѣста и предметы, никогда еще не виданные, но уже знакомые и даже родные. Трудно найти въ Римѣ что-нибудь совершенно неизвѣстное, хотя бы по описаніямъ, что-нибудь такое, о чемъ не говорили бы намъ еще въ школѣ -- и все это является здѣсь въ такомъ чудномъ, полномъ художественной красоты и привлекательности сочетаніи, что Римъ единственное, кажется, мѣсто, гдѣ ничему не могутъ повредить и самыя даже восторженныя описанія: какимъ бы чудомъ ни представляли вы себѣ что бы то ни было въ Римѣ -- вдвое всегда лучше все вамъ покажется на дѣлѣ... Нигдѣ нельзя такъ полно и всецѣло перенестись въ прошлое и прошлую жизнь и понять эту жизнь, какъ въ Римѣ. Въ Римѣ словно говоришь съ сѣдыми старцами, очевидцами XVI, XV или XIII вѣковъ и даже самой Римской имнеріи, словно слышишь о Львѣ X и Юліи Цезарѣ разсказы лицъ, имѣвшихъ честь ихъ видѣть и лично съ ними бесѣдовать -- такъ живо чувствуется въ Римѣ прошлое. Римъ -- это цѣлый міръ. Бывали случаи, что человѣкъ пріѣзжалъ туда на 10--20 дней и оставался тамъ 20 лѣтъ: это смѣшно для незнающихъ Рима, для нихъ это смахиваешь на забавный анекдотъ, но кому вѣдома чарующая и притягательная сила Рима -- тотъ пойметъ этихъ полоненныхъ Римомъ счастливцевъ. Горе и радость, дѣла и заботы, всѣ злобы дня, всѣ интересы и житейскія треволненія, все забывается въ Римѣ: міръ искусствъ и прекраснаго, величавый императорскій Римъ, суровые и воинственные Средніе вѣка и роскошная, полная нѣги и красоты эпоха Возрожденія со всѣхъ сторонъ обступаютъ здѣсь человѣка и всецѣло завладѣваютъ имъ, ни для чего иного не оставляя уже мѣста въ его душѣ. Пребываніе въ Римѣ похоже на сонъ, чудный и плѣнительный тихій сонъ, послѣ котораго веселымъ и свѣжимъ просыпается человѣкъ и никогда уже не забываетъ снившихся ему спокойныхъ и прекрасныхъ картинъ изъ иного какого-то, не нашего и лучшаго міра, далекаго отъ всѣхъ нашихъ злобъ, скорбей и печалей...
Но безпощадно за послѣднее время вторгается въ Римъ теперешняя будничная наша жизнь, накладывая свою пошлую мѣщанскую печать на его аристократически-средневѣковую внѣшность и неудержимо стремясь завладѣть имъ и превратить его въ жалкое подобіе новѣйшихъ, построенныхъ Наполеономъ, Парижскихъ кварталовъ. Римъ -- столица папъ; это ихъ городъ, и они были достойными его творцами и стражами, сохранившими Вѣчный городъ наперекоръ вѣкамъ и даже самой жизни. Король Италіи уже не годится для этой роли, и съ каждымъ годомъ все болѣе и болѣе теряетъ при немъ Римъ характерный средневѣковой свой отпечатокъ и главное -- эту гармонію, сливавшую въ одно такіе разнообразные, казалось бы, остатки и памятники чуть не двадцати вѣковъ и создававшую то обаятельное дѣйствіе, которое на всѣхъ производилъ и еще производитъ Римъ. Разумѣется, какія бы перестройки ни дѣлались въ Римѣ -- никогда не посмѣетъ никто коснуться его памятниковъ и зданій, составляющихъ его гордость и славу, но разрозненные, разбросанные среди модныхъ домовъ, на новыхъ широкихъ улицахъ и блестящихъ площадяхъ, одинокіе старики эти нё будутъ уже тѣмъ, что они сейчасъ, окруженные обстановкой, среди которой они создавались и съ которой сливались вѣками. Но что бы ни дѣлали съ Римомъ, какъ бы ни безобразили и ни ломали его, коверкая его на новый ладъ, какъ бы усиленно ни старались стереть съ него вѣковую его прелесть и передѣлать его въ новомодный Парижъ -- столько въ немъ красоты и прекраснаго, столько геніальныхъ созданій и дивныхъ памятниковъ прошлаго, что нельзя совершенно уничтожить Рима, и, на зло людямъ, все-таки навѣки останется совершеннѣйшее и самое законченное изо всего ими созданнаго -- Вѣчный городъ. Изломавный и разбитый, все-таки будетъ онъ восхищать людей, подобно тому, какъ восхищаетъ ихъ лишенная рукъ и вся избитая Венера Милосская, или Парѳенонъ, разрушенный временемъ, взорванный турками и ограбленный англичанами.
Долго стоялъ Алгасовъ на piazza del Ророіо. Прямо надъ ней возвышались зеленыя террасы monte Pincio -- и онъ поспѣшилъ туда. Пальмы, лимоны, лавры и множество другихъ растеній юга, южные вѣчно-зеленые дубы, стройныя араукаріи, кипарисы и пинніи, до верха увитые глициніями, лиловые цвѣты которыхъ гроздьями красиво висѣли изъ темной хвои пріютившихъ ихъ деревьевъ, вмѣстѣ съ ними составляя какъ бы что-то одно и до-нельзя прекрасное -- таковъ весь просторный и тѣнистый этотъ садъ. Любуясь этой роскошью, шелъ Алгасовъ вверхъ, но когда онъ вышелъ на переднюю открытую террасу, и въ одной обширной картинѣ вдругъ предсталъ передъ нимъ Вѣчный городъ и его пустынныя окрестности -- онъ остановился и замеръ отъ восторга, такъ величественно-хорошъ этотъ видъ. Долго стоялъ тутъ Алгасовъ, глядя на Римъ, потомъ медленно пошелъ дальше и нѣсколько разъ обошелъ все гулянье. У самаго подножья monte Pincio, прямо подъ нимъ, раскинулись цвѣтники, лужайки и рощи виллы Боргезе; съ другой стороны, лишь отдѣленныя отъ него чугунной рѣшеткой, подходятъ къ нему тѣнистыя и таинственныя дубовыя аллеи виллы
Медичи -- и полный восторга, весь замирая отъ волненія и невольной радости, ходилъ Алгасовъ, то любуясь живописной виллой Боргезе, то снова и снова подходя къ периламъ передней террасы и надолго возлѣ нихъ останавливаясь, то стараясь понять, что видѣли, что знаютъ и о чемъ таинственно какъ будто бы шепчутъ вѣковыя аллеи виллы Медичи. "Можно ли пройти туда?" спросилъ онъ у кого-то. Ему указали дорогу -- и тотчасъ же отправился онъ туда. Онъ обошелъ всѣ эти аллеи, всѣ цвѣтники и дорожки, невольно завидуя французскимъ академистамъ, скромныя студіи которыхъ тамъ и сямъ разбросаны по всей виллѣ. Потомъ садовникъ провелъ его на верхнюю, красиво увѣнчанную рядомъ роскошныхъ пинній террасу, откуда открывается видъ, еще болѣе обширный, чѣмъ даже съ monte Pincio. За этой террасой начинается тѣнистая, заросшая травой и кустами, заброшенная и забытая глушь; дорожекъ здѣсь нѣтъ, и лишь скромная тропинка ведетъ наверхъ, къ небольшой бесѣдкѣ, устроенной на самой высшей точкѣ Пинчійскаго холма, по скату котораго раскинута вилла -- почти прямо надъ стрижеными аллеями и темными кипарисами виллы Людовизи.
Снова въ безмолвномъ восторгѣ, выйдя на террасу виллы Медичи, остановился Алгасовъ передъ дивной картиной Рима. Даже не вѣрилось ему, что не во снѣ это, а точно наяву видитъ онъ Вѣчный городъ, и ощущеніе, близкое къ счастью, наполнило его душу и долго не могъ онъ оторваться отъ разстилавшагося передъ нимъ обширнаго вида. На террасѣ уже былъ какой-то англичанинъ. Алгасовъ разговорился съ нимъ, и, узнавъ отъ него, что всего лучше Римъ виденъ отъ церкви S. Pietro-in-Montorio, рѣшилъ непремѣнно сегодня же туда поѣхать. Какъ знакомый съ Римомъ человѣкъ, англичанинъ объяснилъ Алгасову видъ Рима, указавъ ему всѣ холмы и замѣчательныя мѣста и зданія, видныя съ террасы я изъ верхней бесѣдки виллы Медичи. Затѣмъ они простились: англичанинъ ушелъ завтракать, а Алгасовъ еще остался любоваться Римомъ, теперь отчасти уже понятнымъ ему и потому еще болѣе его привлекавшимъ. Еще разъ сходилъ онъ наверхъ, въ бесѣдку, и еще вернулся на террасу, потомъ снова обошелъ всѣ дубовыя аллеи виллы и все жаль было ему съ ней разстаться.
Выйдя изъ воротъ виллы, онъ направился къ видѣвшемуся впереди обелиску передъ церковью Trinità-dè-Monti, откуда величественная широкая лѣстница вела внизъ, на небольшую площадь, къ стоявшему среди нея безобразному фонтану. Алгасовъ остановился. "Гдѣ я?" подумалъ онъ. Онъ обратился съ этимъ вопросомъ къ какому-то старику. "Это Испанская лѣстница, а внизу -- Испанская площадь," отвѣтилъ ему старикъ, и сильно забилось сердце Алгасова при этихъ названіяхъ, сказавшихъ ему, что онъ находится въ самомъ центрѣ стариннаго Рима, Рима иностранцевъ и художниковъ. Медленно сошелъ онъ съ лѣстницы, любуясь сидѣвшими на ней красивыми натурщицами-адбанками, и снова остановился среди площади. Вдали, въ концѣ via del Babuino, показался знакомый уже ему обелискъ piazza del Popolo и указалъ ему дорогу домой. Поминутно останавливаясь передъ усѣявшими всю via del Babuino магазинами картинъ и древностей, дошелъ Алгасовъ до гостинницы, но прежде, чѣмъ зайти къ себѣ, еще разъ вышелъ онъ на piazza del Popolo и еще полюбовался и милой этой площадью, и зеленымъ monte Pincio.