Закусивъ немного и выпивъ кофе, Алгасовъ снова пошелъ гулять. Пошелъ онъ безъ всякаго плана: все равно было ему, куда ни идти, лишь бы ходить по Риму и сознавать себя въ Римѣ. Снова вышелъ онъ на piazza del Popolo и снова остановился среди нея, любуясь ею. Потомъ повернулъ на Корсо и съ замирающимъ отъ волненія сердцемъ пошелъ по этой улицѣ, о которой онъ столько слышалъ и читалъ. Но узкая и неказистая, плохо сохранившая средневѣковой свой характеръ и сплошь покрытая лучшими въ Римѣ, но вообще далеко не роскошными магазинами, ничѣмъ, казалось, не залуживала она громкой своей славы. Изрѣдка лишь останавливаясь передъ нѣкоторыми дворцами, прошелъ Алгасовъ все Корсо и дошелъ до Венеціанской площади съ выходившимъ на нее угрюмымъ и хмурымъ громаднымъ зданіемъ: названіе площади объяснило Алгасову, что передъ нимъ построенный изъ камней Колизея Венеціанскій дворецъ. Алгасовъ обошелъ его кругомъ, дивясь тяжелой и странной его архитектурѣ, и затѣмъ пошелъ по какому-то переулку, не думая о томъ, куда приведетъ его взятая имъ дорога. При одномъ поворотѣ онъ увидѣлъ въ концѣ улицы невысокую пологую лѣстницу и надъ ней какой-то монументъ. Онъ пошелъ туда и очутился на небольшой площади, съ трехъ сторонъ которой возвышались три громадныхъ зданія, а посреди красовался мѣдный, весь позеленѣвшій отъ времени всадникъ въ тогѣ. Съ Алгасовымъ не было плана Рима и онъ не зналъ, гдѣ онъ находится. Осмотрѣвъ монументъ, онъ пошелъ дальше, къ единственному, кромѣ лѣстницы, выходу съ площади въ правомъ ея углу -- и вдругъ остановился, пораженный неожиданнымъ видомъ: передъ нимъ, внизу, разомъ открылась огромная площадь, вся усѣянная развалинами; колонны, то отдѣльныя, то по нѣскольку связанныя вмѣстѣ, подножья другихъ, уже не существующихъ колоннъ, тріумфальныя арки, поваленныя на землю колонны, барельефы цѣлые и разбитые, обломки статуй, колоннъ и капителей, куски мрамора, камни, кирпичи, кучи мусора, фундаменты и всходы храмовъ и зданій -- все это сплошь покрывало всю площадь, за которой, рѣзко отчеканиваясь на ярко-синемъ небѣ, глянула на Алгасова величественная, всему образованному міру знакомая громада Колизея.
Алгасовъ остановился. Онъ понялъ, что передъ нимъ развалины римскаго Форума и что самъ онъ стоитъ на вершинѣ Капитолія. Сердце его забилось отъ восторга, к долго неподвижно стоялъ онъ тутъ, глядя на величавыя, полныя строгой красоты и необычайной легкости и граціи развалины древняго Рима, на всѣ эти колонны и остатки храмовъ и площадей, съ такой баснословной роскошью построенныхъ для самого себя владыкой міра -- великимъ и грознымъ Римомъ... А вотъ и сосѣдъ Капитолія -- Палатинскій холмъ, гдѣ красовались когда-то дворцы могучихъ цезарей, тѣхъ цезарей, "къ ногамъ которыхъ, какъ царскимъ дѣтямъ -- драгоцѣнная игрушка, былъ брошенъ міръ со всѣми его наслажденіями..."
Полный думъ объ этомъ великомъ и печальномъ прошломъ, стоялъ Алгасовъ, медленно переходя глазами съ одной части Форума на другую. Потомъ онъ сошелъ на самый Форумъ, обошелъ его весь, не пропуская ни одного храма и ни одной колонны, и мимо тріумфальной арки Тита вышелъ къ Колизею. Обойдя всю арену, онъ взошелъ на самый верхъ уцѣлѣвшихъ стѣнъ и оттуда еще разъ взглянулъ на Форумъ и жалкіе остатки цезарскихъ дворцовъ; затѣмъ онъ осмотрѣлся: передъ нимъ были группы темныхъ кипарисовъ и пустынные кварталы римскихъ предмѣстій съ изрѣдка кое гдѣ разбросанными среди развалинъ и виноградниковъ уединенными домами, а за ними, высоко воздымаясь надо всѣмъ городомъ, красовался вдали величественный куполъ Св. Петра, и нѣсколько уже знакомому теперь съ Форумомъ Алгасову невольно захотѣлось взглянуть и на другое это чудо Рима, созданье другого народа и вѣка. Еще разъ оглянувшись, онъ сошелъ внизъ, снова вышелъ на бывшую арену, обошелъ вокругъ всего Колизея, любуясь наружнымъ его видомъ, и, сѣвъ на извощика, велѣлъ ему ѣхать къ S. Pietro. Смекнувъ, что ему попался иностранецъ и, повидимому, не бѣдный, извощикъ останавливался на каждомъ шагу, указывая ему на развалины, дворцы и церкви и усердно называя все стоющее и не стоющее вниманія, и жадно смотрѣлъ Алгасовъ на все, что ни указывалъ ему извощикъ, вслушиваясь въ названія и съ любопытствомъ глядя на узкія, старинныя улицы, которыми приходилось проѣзжать. Извощикъ провезъ его мимо всего Форума прямо къ Пантеону, куда Алгасовъ, разумѣется, зашелъ, и, черезъ piazza Navona, привезъ его къ Тибру -- и съ невольнымъ волненіемъ взглянулъ Алгасовъ на блеснувшую впереди мутную и желтую эту рѣку, скупо облѣпленную прямо надъ ней, чуть не изъ самыхъ водъ ея, сплошной стѣной стоявшими домами, за которыми, на противоположномъ ея берегу, грозно высилась тяжелая и хмурая громада замка св. Ангела.
Но вотъ, переѣхавъ Тибръ, повернулъ извощикъ налѣво, и прямо впереди, въ концѣ узкой улицы, показалось что-то, чего сразу не могъ понять Алгасовъ, но что заставило его забыть все остальное: это была огромная, глубокая площадь, кончавшаяся величественнымъ фасадомъ св. Петра. Быстро по мѣрѣ его приближенія надвигалась она на Алгасова, и, какъ чудовище, завидѣвъ прибѣгающую къ нему жертву, раздвигаетъ лапы, такъ и площадь эта, казалось, раскрывала гигантскія свои объятія, готовясь поглотить подходящаго къ ней дерзкаго. Таково именно впечатлѣніе приближающейся площади св. Петра. Желая заслужить передъ сѣдокомъ-иностранцемъ, извощикъ разогналъ свою клячу и ѣхалъ довольно скоро, и необъятная эта площадь, на которую не переставалъ глядѣть Алгасовъ, такъ быстро и грозно надвигалась на него, все увеличиваясь въ объемѣ и расправляя крылья своей колоннады, что даже духъ захватило у него, и какое-то ощущеніе, близкое къ страху, заставило его откинуться къ спинкѣ пролетки...
Но вотъ она вся передъ нимъ. Впероди мощная громада дивнаго собора, посрединѣ -- обелискъ, по бокамъ его два роскошныхъ фонтана, и съ обѣихъ ея сторонъ обнимаютъ ее двѣ величественныя въ четыре ряда полукруглыя колоннады, надъ одной изъ которыхъ, надъ правой, возвышаются передніе фасады Ватикана.
Не успѣлъ еще Алгасовъ опомниться отъ изумленія, очутившись передъ соборомъ Петра и съ благоговѣйнымъ восторгомъ оглядываясь по сторонамъ, какъ извощикъ, лихо прокативъ его до половины площади, разомъ осадилъ свою лошадь на томъ мѣстѣ, гдѣ сходятся радіусы всѣхъ четырехъ рядовъ колоннады, такъ что эта послѣдняя кажется отсюда какъ бы состоящею изъ одного только ряда колоннъ. Обратившись къ Алгасову, извощикъ сталъ ему это объяснять, но не до оптическихъ фокусовъ было Алгасову: не слушая извощика, сошелъ онъ съ пролетки и медленно пошелъ къ собору, не любуясь этой чудной площадью -- это слово слишкомъ слабо для передачи волновавшихъ его ощущеній -- а восторгаясь ею, благоговѣя передъ величавой, подавляющей и въ то же время до-нельзя милой ея красотой. Много читалъ онъ о ней, много разъ видѣлъ изображающіе ее рисунки и фотографіи -- и все-таки то, что юнъ увидѣлъ, превзошло всѣ его представленія и ожиданія. Робко, какъ бы сознавая свое ничтожество, взошелъ юнъ по ступенямъ гигантской лѣстницы, вошелъ въ величественныя сѣни собора и подошелъ къ крошечной и невзрачной двери, занавѣшенной тяжелымъ кожанымъ матомъ и съ наивной возлѣ нея надписью: "собакъ просятъ не водить." Но тутъ Алгасовъ остановился и невольно юглянулся по сторонамъ: невозможнымъ показалось ему чтобы это именно и былъ входъ въ знаменитый соборъ. Впрочемъ, недоумѣніе его недолго продолжалось: стоявшій у дверей нищій проворно приподнялъ одну сторону тяжелаго мата -- и передъ Алгасовымъ открылась великолѣпная внутренность базилики св. Петра.
Онъ обошелъ весь соборъ, не осматривая его подробно, не изучая его, но свободно любуясь его красотой и чудной гармоніей всѣхъ его частей, и вышелъ, совершенно подавленный всѣмъ, что онъ видѣлъ, и всѣми воспринятыми имъ въ этотъ день впечатлѣніями: онъ чувствовалъ, что никогда уже не повторится въ его жизни другой подобный день.
Не переставая съ тѣмъ же восторгомъ глядѣть на обширную площадь и еще не будучи въ силахъ разбирать ея по частямъ, вернулся Алгасовъ къ извощику и велѣлъ везти себя къ S. Pietro-in-Montorio, мѣсту мученій и смерти апостола Петра.
Это не далеко отъ собора Петра, и великолѣпная панорама всего города и всѣхъ его окрестностей до самыхъ Альбанскихъ, Сабинскихъ и Вольсскихъ горъ открывается оттуда. Весь городъ, его холмы, пустынная Кампанья, величественныя арки тянущагося по ней, полуразрушеннаго водопровода императора Клавдія и зеленыя горы вдали -- все это видно оттуда въ одной обширной картинѣ, которой нельзя не восторгаться, такъ она хороша. И на Алгасова произвела она впечатлѣніе, но онъ былъ слишкомъ уже утомленъ обиліемъ всего видѣннаго имъ въ этотъ день, чтобы вглядываться въ нее и разбирать ея частности. Онъ сидѣлъ, любуясь несравненной красотой разстилавшагося передъ нимъ дивнаго вида и упиваясь этой красотой, но уже не имѣлъ силъ узнавать и отличать отдѣльныя мѣста и зданія; такъ хорошо виденъ Римъ отъ S. Pietro-in-Montorio, что нѣтъ въ цѣломъ городѣ ни одного холма, ни одной замѣтной развалины, ни одного хоть чѣмъ-нибудь замѣчательнаго palazzo, виллы или церкви, которыхъ нельзя было бы увидѣть и узнать оттуда, но не до того уже было Алгасову, и ничего не прибавилъ этотъ видъ къ тому впечатлѣнію, которое произвелъ на него Римъ, впервые имъ утромъ увидѣнный съ противоположной стороны -- съ вершины Пинчійскаго холма. Но хорошъ этотъ видъ необычайно, и долго глядѣлъ на него Алгасовъ и все не могъ наглядѣться. Наконецъ вернулся онъ къ извощику и, чтобы подслужиться сѣдоку, а кстати и воспользоваться законнымъ барышомъ за нѣсколько шаговъ, сдѣланныхъ за городскія ворота, извощикъ предложилъ ему поѣхать на виллу Памфили-Доріа. Алгасовъ съ радостью согласился и, гуляя по тѣнистымъ аллеямъ этой виллы, любуясь роскошными ея цвѣтниками и видомъ на св. Петра и Ватиканъ, старался онъ хоть нѣсколько освоиться со всѣми разнообразными впечатлѣніями этого дня и разобраться въ этихъ впечатлѣніяхъ. Но усталость давала себя чувствовать и онъ поѣхалъ домой. Снова сталъ ему указывать извощикъ разныя древности, palazzo и церкви. Онъ везъ его мимо дворца Фарнезе, черезъ piazza Navona и ho via Ripetta, но разсѣянно уже слушалъ его Алгасовъ и безъ вниманія глядѣлъ по сторонамъ.
Выѣхавъ на piazza del Popolo, Алгасовъ остановилъ извощика и сошелъ съ пролетки. Душа его была такъ полна, такъ хорошо себя чувствовалъ онъ, что ему захотѣлось и съ извощикомъ подѣлиться своей радостью и чѣмъ-нибудь порадовать его и, вынувъ золотой, онъ подалъ его извощику. Горячо принялся его благодарить и кланяться ему вслѣдъ извощикъ, но Алгасовъ не сталъ его слушать. Онъ прошелся по площади Народа, которая и послѣ даже площади св. Петра все такой же показалась ему прелестной и милой и ничего не потеряла отъ сравненія съ великолѣпной своей сосѣдкой, какъ не теряетъ молоденькая и милая дѣвушка, съ какой бы прославленной красавицей ни приходилось ее сравнивать влюбленному въ нее юношѣ... Не смотря на усталость, Алгасовъ вышелъ даже за ворота и съ полверсты прошелъ по подгороднымъ пустырямъ; потомъ онъ повернулъ назадъ, и невольно подумалось ему, глядя на освѣщенное заходящимъ солнцемъ monte Pincio: "каково же должно было быть впечатлѣніе, которое производилъ Римъ на нашихъ отцовъ и дѣдовъ, пріѣзжавшихъ въ Вѣчный городъ на лошадяхъ! Пустынная Камаанья, дававшая полный просторъ мечтамъ и ожиданіямъ -- и потомъ вдругъ и сразу вилла Боргезе, висящіе надъ ней зеленые сады monte Pincio, затѣмъ piazza del Popolo, monte Pincio во всей своей красѣ и наконецъ Корсо, и все это сразу, безъ всякаго приготовленія или перехода..."