Алгасовъ давно уже не видалъ ея и едва узналъ въ ней дѣвочку, которую въ прежніе годы встрѣчалъ иногда у Илютиныхъ. Сразу остановила она на себѣ его вниманіе и, всей душой сочувствуя живому ея веселью, любовался онъ только что вступавшей въ жизнь, беззаботной, счастливой этой юностью. Онъ словно и самъ помолодѣлъ, глядя на нее, подъ вліяніемъ беззавѣтнаго ея веселья и чудной красоты Оксаны, и давно уже не было ему такъ искренно-весело, давно уже не чувствовалъ онъ себя такимъ молодымъ, такимъ близкимъ къ жизни и чуткимъ къ ея радостямъ...
А вечеръ оживился еще другой, тутъ же на вечерѣ неожиданно вдругъ затѣявшейся сватьбой: новые женихъ и невѣста появились среди восторженно-привѣтствовавшей ихъ молодежи, съ интересомъ и волненіемъ все время слѣдившей за быстрымъ ходомъ короткаго и веселаго ихъ романа. Еще болѣе хохота, шума и оживленья воцарилось тутъ въ залѣ. Почти безъ перерыва танцовали до самаго ужина и послѣ ужина снова принялись танцовать. Всѣмъ было такъ весело, что никому не хотѣлось спать, и давно уже было свѣтло, когда, въ семь часовъ, усталые, но все попрежнему веселые, разошлись наконецъ танцующіе.
Веселая, оживленная танцами и всеобщимъ весельемъ, Оксана было необычайно мила въ этотъ вечеръ. Алгасовъ не могъ на нее наглядѣться, очарованный ея красотой, и когда Лена, какъ новую забаву, придумала, чтобы дамы сами выбирали себѣ кавалеровъ къ ужину -- со страхомъ ждалъ онъ выбора Оксаны... Оксана выбрала его, а Надя меньшого Илютина.
Но какъ ни привлекала его Оксана, Алгасовъ тѣмъ не менѣе не забывалъ и Нади: обѣ эти женщины поровну раздѣлили его вниманье въ этотъ вечеръ, но зато уже, кромѣ нихъ, никто и не существовалъ тутъ для него, никого болѣе и не замѣчалъ онъ, всѣ остальные слились въ его воображеніи въ какую-то общую массу, въ какую-то декорацію, постороннюю главному и необходимую для полноты лишь впечатлѣнія. То* возлѣ Оксаны, то возлѣ Нади, такъ провелъ онъ весь вечеръ. Надя не сторонилась отъ него, весело болтая съ нимъ и бойко отвѣчая на его шутки, и все-таки сейчасъ же чувствовалось, что уже не товарищъ онъ молоденькой и веселой этой дѣвочкѣ, что и ближе, и дороже ей другой ея поклонникъ, вмѣстѣ съ нимъ одинаково увлеченный чарующимъ ея весельемъ -- молодой Илютинъ, и дороже именно потому только, что онъ молодъ... Одинаково искренно веселились они, Илютинъ и Надя, бѣгали и шалили, забавляясь своими выходками, смѣясь и радуясь неизвѣстно чему; и, невольно ими любуясь, ими и ихъ весельемъ; въ душѣ долженъ былъ сознаться Алгасовъ, что не смогъ бы уже онъ замѣнить Надѣ юнаго поклонника ея... Вся тяжесть пережитыхъ имъ годовъ, все передуманное и прожитое -- огромнымъ камнемъ лежало это на его плечахъ, и не съ такимъ бременемъ дѣлить забавы и веселье расцвѣтающей, никакихъ ни заботъ, ни думъ еще не акающей юности...
Грустно отозвалось въ сердцѣ Алгасова то невольное предпочтеніе, которое оказывала Надя Илютину: глядя на нихъ; онъ переносился мыслью въ небывалое прошлое, представляя себѣ, что было бы, если бы онъ встрѣтился съ нею* не теперь, а лѣтъ восемь тому назадъ, когда и самъ онъ былъ такъ же молодъ, безпеченъ и веселъ... И вспомнился ему недалекій уже конецъ его молодости -- и съ тяжелой, тоской опустилъ онъ голову... Но тутъ подошла къ нему Оксана, веселая и хорошенькая, и оживленно принялась ему что-то говорить -- и снова легко стало ему, все забылъ онъ, слушая Оксану и любуясь ею...
Такъ же весело прошелъ и слѣдующій день, пока, послѣ веселаго и шумнаго обѣда, отправлявшіеся за-границу молодые не уѣхали наконецъ на пароходъ. Шафера и кое кто изъ родныхъ поѣхали провожать ихъ до пристани, до которой было верстъ 30. Въ числѣ провожавшихъ была и Оксана.
Сразу оборвалось съ ихъ отъѣздомъ шумное свадебное веселье. Гости стали разъѣзжаться; Буланины уѣхали изъ первыхъ. Остававшіеся, утомленные безсонной ночью и всей суетой, сопровождавшей сватьбу, сидѣли у самовара, вяло" разговаривая и съ нетерпѣніемъ дожидаясь часа, хоть сколько-нибудь приличнаго для сда. Хозяева, утомленные еще болѣе гостей, и не пытались оживить разговора. Такъ, скучно и вяло, прошло нѣсколько часовъ и всѣ разошлись гораздо ранѣе обыкновеннаго.
Невыразимо тоскливо стало Алгасову, когда внезапно дсе затихло въ совершенно опустѣвшихъ для него послѣ отъѣзда Оксаны и Нади комнатахъ. Онъ хотѣлъ было уѣхать, но такъ вдругъ захотѣлось ему еще взглянуть на Оксану, что онъ рѣшилъ остаться до слѣдующаго дня.
Ночевать ему постелили въ гостинной, и первое, что онъ увидѣлъ, проснувшись -- это былъ вчерашній, приготовленный для встрѣчи молодыхъ, цвѣтами и гирляндами раз-" убранный столъ. Облитая шоколадомъ и шампанскимъ, измятая скатерть, пустые бокалы, недопитыя чашки, остатки фруктъ и конфектъ, увядшіе цвѣты -- а какъ хороши и душисты были вчера эти цвѣты.... Печально глянули на Алгасова жалкіе эти слѣды увядшаго веселья, и такъ грустно стало ему... Невольно подумалось ему, что вчерашнее это веселье -- это уже послѣднее въ его кончающейся, дѣйствительной, а не условной только молодости: не далѣе, какъ этой же зимой, какъ первый шагъ на поворотѣ къ старости, какъ первое о ней напоминаніе, стукнетъ ему 30 лѣтъ, и тоскливо сжалось у него сердце при этой мысли.." Двадцатые года все-таки говорили о молодости, о томъ, что есть еще будущее и, слѣдовательно, можно еще ждать и надѣяться на что-то впереди. А 30 лѣтъ... И страшно волновало Алгасова приближеніе рокового этого возраста, щемящая какая-то тоска и мучительный страхъ овладѣвали. имъ каждый разъ, лишь только вспоминалъ онъ объ этой цифрѣ.
Долго ждалъ онъ выхода Оксаны, но всѣ, провожавшіе молодыхъ, вернулись поздно, уже на разсвѣтѣ, и Оксана отсыпалась за двѣ ночи. Послѣ завтрака Алгасовъ велѣлъ наконецъ запрягать и уѣхалъ, не дождавшись Оксаны.