Та же прежняя, одинокая и тусклая, далекая отъ радостей жизнь снова встрѣтила его въ Веденяпинѣ, когда онъ вернулся вечеромъ домой. Тяжело подѣйствовала на него тишина огромнаго его дома, и невольно задумался онъ, вспоминая недавніе веселые часы и милую Оксану... Онъ весь былъ погруженъ въ эти мечты и воспоминанія, сидя за чаемъ и противъ обыкновенія и не притрогиваясь даже къ лежавшимъ на столѣ газетамъ, когда явился управляющій съ докладомъ о ходѣ полевыхъ работъ и за приказаніями на завтрашній день: сѣвъ еще не былъ оконченъ, а между тѣмъ слѣдовало бы воспользоваться хорошей погодой и поскорѣе убрать уже скошенный овесъ, да и просо пора жать, а то оно начинаетъ уже течь... Тупо взглянулъ Алгасовъ на Еурмаева, никакъ не будучи въ первую минуту въ состояніи понять, какое ему, Алгасову, дѣло до проса, которое начинаетъ течь?.. И какъ это оно потечетъ?.. Просо?!.. А Курмаевъ продолжалъ говорить, разсказывая о работѣ сѣялокъ и другихъ орудій на хуторахъ, и, вздохнувъ, принялся съ нимъ толковать Алгасовъ, дѣлая невѣроятныя усилія, чтобы снова все вспомнить и войти во всѣ интересы и мелочи хозяйства.
Но недолго послѣ Илютинской сватьбы пробылъ онъ въ Веденяпинѣ. Оживленный и веселый вечеръ этотъ подлилъ только масла въ огонь. Съ тоской и болью вспоминалъ Алгасовъ о милой Оксанѣ, и ни на минуту не давала ему покоя мысль, что кончается его молодость, кончается совсѣмъ и навсегда, и мучительно хотѣлось ему любви, счастья, радостей, жизни, всего... Никакія хозяйственныя заботы, никакія мечты о пользѣ и дѣятельности уже не давали ему и минутнаго даже забвенія, силъ уже не хватало, какъ ни принуждалъ онъ себя къ этому, съ прежней ревностью заниматься хозяйствомъ и, почти не сознавая, что онъ дѣлаетъ, зачѣмъ и къ чему это и что изъ этого выйдетъ, неожиданно для всѣхъ и даже для себя самого уѣхалъ онъ въ Москву.
Плохо сознавалъ онъ, чего именно хочетъ онъ отъ Москвы, но онъ спѣшилъ туда, къ людямъ, влекомый безсознательной надеждой, если и не счастье, то по крайней мѣрѣ веселье, хоть наслажденье найти тамъ, гдѣ веселятся и Наслаждаются другіе.
И онъ спѣшилъ туда, какъ въ невѣдомое какое-то мѣсто. Даже и не вспомнилось ему тутъ о всей долголѣтней его жизни въ Москвѣ -- такъ не подходили бы эти воспоминанія къ тѣмъ смутнымъ надеждамъ, въ которыя такъ страстно хотѣлось ему вѣрить. Онъ былъ словно въ чаду.
Августъ кончался, когда онъ уѣхалъ изъ Веденяпина.
IV.
И во всю долгую дорогу не прошелъ этотъ охватившій его чадъ, и тѣ же смутныя надежды все продолжали баюкать Алгасовадаже и тогда, когда въ полумракѣ осеннихъ сумерекъ показался вдали Вёдровскій домъ, тотъ самый домъ, откуда только что бѣжалъ онъ и гдѣ такъ еще недавно столько пережилъ тяжелыхъ дней, такъ далекихъ отъ счастья и жизни, полныхъ гнетущей тоски и мучительныхъ душевныхъ страданій...
А теперь съ тревожнымъ нетерпѣніемъ смотрѣлъ онъ впередъ, съ любовью и надеждой глядя на этотъ же самый домъ, безпрестанно понукая и торопя извозчика, словно каждая минута промедленія была минутой, украденной у перваго, жгучаго счастья пылкой юности... И съ еще большимъ нетерпѣніемъ сталъ онъ понукать извозчика и даже приготовился уже спрыгнуть съ пролетки, когда, подъѣзжая, онъ увидѣлъ огонь въ своихъ комнатахъ: это означало присутствіе тамъ Костыгина, который, бывая въ Москвѣ, всегда останавливался въ его пустой квартирѣ, и какъ за доброе для себя предзнаменованіе принялъ Алгасовъ эту неожиданную встрѣчу съ другомъ.
Сергѣй Игнатьевичъ спокойно сидѣлъ за самоваромъ, читая газеты. Онъ наливалъ себѣ уже пятый стаканъ, когда у крыльца вдругъ остановилась пролетка и вслѣдъ за тѣмъ послышалась возня на лѣстницѣ и шаги людей въ сѣняхъ. Удивленный Костыгинъ сталъ прислушиваться.
Но еще болѣе удивился онъ и даже всталъ отъ изумленія, увидя быстро вошедшаго въ комнату Алгасова, котораго онъ предполагалъ мирно занимающимся въ деревнѣ молотьбой и испытаніемъ дешевыхъ Сапожковскихъ молотилокъ. А онъ только что написалъ ему письмо въ отвѣтъ на восторженное описаніе Илютинской сватьбы, и письмо это лежало еще на столѣ.