Возмужалъ и перемѣнился и Алгасовъ. И онъ потолстѣлъ, но при высокомъ его ростѣ и могучемъ сложеніи полнота эта не бросалась въ глаза и даже шла къ нему, какъ и его густая, окладистая борода. Онъ былъ еще молодъ и красивъ, на его мужественную красоту не такъ легко было времени наложить свою руку, какъ на простое, круглое, съ мелкими чертами лицо Костыгина; пожалуй, его вполнѣ созрѣвшая теперь красота стала еще даже виднѣе и совершеннѣе, еще красивѣе стали спокойныя, ровныя его движенія, но не стало уже былого огня въ глазахъ, уже не избытокъ жизни, а скорѣе утомленіе ею свѣтилось въ полномъ силы и ума, выразительномъ его взглядѣ...
Деревенская жизнь нисколько не повліяла на него и ни въ чемъ его не измѣнила. Ничего не забылъ онъ въ деревнѣ изъ старыхъ свѣтскихъ своихъ привычекъ и попрежнему сразу же во всемъ виденъ былъ въ немъ свѣтскій человѣкъ, сдержанный, ловкій и увѣренный въ себѣ.
Нѣсколько минутъ молчали друзья. Алгасовъ сѣлъ на диванъ, Костыгинъ поставилъ передъ нимъ стаканъ чая и подвинулъ къ нему хлѣбъ и сливки. Онъ не спѣшилъ разспрашивать своего друга, душа его была такъ полна, что не до разспросовъ было ему тутъ, да и безъ нихъ понималъ онъ положеніе Алгасова.
-- Ну, какъ ты поживаешь? Что Лизавета Ивановна, дѣти? первый заговорилъ Алгасовъ.
-- Я-то ничего, хорошо живу, Лиза моя здорова, дѣти тоже, фабрика идетъ прекрасно, и даже можешь поздравить меня: съ 1-го сентября я буду получать по 6000 въ годъ. Сегодня только сообщилъ мнѣ Почаевъ эту пріятную новость.
-- Вотъ какъ! Отъ души поздравляю тебя!
-- Да, мнѣ очень хорошо живется, тихо проговорилъ Костыгинъ, какъ бы отвѣчая на свои собственныя мысли.
-- Послушай, перебилъ его Алгасовъ, что это у Вёдровыхъ огонь: развѣ они уже переѣхали съ дачи?
-- Давно уже! Вѣдь Сеня же поступилъ въ гимназію!
Алгасовъ даже съ мѣста вскочилъ.