-- Впрочемъ, снова началъ Алгасовъ, неужели такъ уже совсѣмъ ничего и не получилъ я отъ жизни? Сколько лѣтъ я жилъ, и жидъ весело, хорошо, испыталъ безграничную свободу, зналъ и счастье... хоть минутами, хоть и не полное... да и то, собственно говоря, одну только сторону счастья -- любовь, но все же есть у меня въ нропйюмъ хорошіе, свѣтлые часы. Глупо, унизительно, оскорбительно оборвалось все это, все, и веселье, и счастье, и жизнь, вотъ что плохо... Моя жизнь была хороша, но конецъ ея... Охъ, Сережа, это главное твое счастье, что не пришлось тебѣ испытать ничего подобнаго!..
Тутъ разговоръ ихъ прервалъ Вёдровъ; онъ только что вернулся изъ клуба и, тоже удивленный неожиданнымъ пріѣздомъ Алгасова, поспѣшилъ съ нимъ повидаться. Пришла и Надежда Семеновна, прибѣжалъ и Сеня въ новенькомъ своемъ гимназическомъ мундирѣ.
Немало удивились возвращенію Алгасова и всѣ его московскіе знакомые. Въ московскомъ свѣтѣ его считали навѣки уже погребеннымъ въ деревенской глуши и съ радостью привѣтствовали многіе его появленіе въ столичныхъ гостинныхъ, тѣмъ болѣе, что, повидимому, къ нему вернулось все былое его оживленіе, былая веселость и юношеская жажда наслажденій. Не откладывая дѣла въ долгій ящикъ, тотчасъ же сдѣлалъ онъ визиты всѣмъ своимъ старымъ знакомымъ и сразу возстановилъ былую разсѣянную свою жизнь. Цѣлые дни съ утра до ночи проводилъ онъ среди людей, знакомые, визиты, обѣды, вечера, театры занимали все его время, и надо было обладать его способностями, чтобы такъ умѣть распоряжаться своимъ временемъ и столько и такихъ возможно-разнообразныхъ впечатлѣній получать отъ жизни.
Итакъ, вотъ онъ снова среди этой жизни, полной блеска, веселья и наслажденій, которыхъ такъ жаждала его душа. Снова онъ въ Москвѣ, снова безъ дѣла, снова одни лишь удовольствія и наполняютъ его дни, и шумно, весело несутся они...
Всей душой отдался Алгасовъ удовольствіямъ свѣтской ^кизину и дѣйствительно) на первыхъ порахъ какъ будто и весело было ему, пнъ былъ радъ, что вернулся въ Москву, и тѣмъ не менѣе даже и въ первое это время все-таки чувствовалось, что не то это, не то, чего онъ ждалъ и хотѣлъ... Среди, шумныхъ столичныхъ вечеровъ невольно вспоминалась ему скромная деревенская сватьба, давшая ему такъ много искренняго веселья, и тоскливо сжималось его сердце, прося другой подобной же веселой минуты. Хотѣлось счастья и жизни, а приходилось довольствоваться визитами и вечерами -- и Алгасовъ старался ими довольствоваться, всячески доказывая себѣ, что это пока всего еще только начало, и какъ бы то ни было, а все-таки хорошее, интересное начало, что потомъ, со временемъ, придетъ и все детальное, и счастье, и жизнь, не могутъ же не придти они тамъ,-- гдѣ всѣ ихъ находятъ и гдѣ именно къ тому и приспособлено все, чтобы люди были счастливы и наслаждались жизнью... И усиленно искалъ онъ все новыхъ и новыхъ удовольствій и впечатлѣній, страстно искалъ женщины, которая полюбилась бы ему и присутствіемъ своимъ оживила бы для него эти вечера и праздники... Съ тоской мечталъ онъ о невѣдомой этой красавицѣ, призывая къ себѣ любовь, но къ сожалѣнію, кто ищетъ любви и зоветъ ее, именно его и не посѣщаетъ она: "l'amour est un oiseau rebelle, que nul ne peut apprivoiser, et c'est bien en vain, qu'on l'appelle, s'il lui convient de refuser", поетъ Карменъ -- и ни одна столичная красавица не заставила Адгасова забыть Оксаны, ни даже некрасивой, но живой и веселой молоденькой Нади.
Въ половинѣ сентября вернулся изъ Петербурга Константинъ Платоновичъ, раздраженный и недовольный: не повезло ему въ Петербургѣ, не сбылась ни одна его надежда и даромъ пропали всѣ его старанія и глубоко-обдуманныя хлопоты. Жестоко доставалось отъ него и Петербургу, и министерству, и всяческимъ тамошнимъ интригамъ и безобразіямъ, какъ называлъ онъ все, съ чѣмъ ни приходилъ въ Петербургѣ въ непріятное столкновеніе.
И онъ перемѣнился и возмужалъ за послѣднее время, и даже гораздо болѣе своихъ друзей: никто не хотѣлъ вѣрить, что ему всего еще т.олько 32-й годъ, такую печать полной зрѣлости наложила на него его покойная, обезпеченная, опредѣленная жизнь безъ невозможныхъ желаній, безъ сильныхъ волненій, безъ крупныхъ радостей или огорченій, вся посвященная однимъ лишь удовольствіямъ да помысламъ объ удовлетвореніи душевнаго честолюбія. Ей" важный видъ, громкій голосъ, раскатистый хохотъ, свободныя, вполнѣ барскія манеры -- все напоминало въ немъ отца, но въ Москвѣ, налочвѣ гораздо'болѣе благопріятной, всѣ эти качества расцвѣли еще пышнѣе и совершенно заслонили въ немъ чиновника, какимъ онъ все-таки оставался потрадиціи и привычкѣ, неизвѣстно для чего служа и упорно добиваясь всяческихъ повышеній и всевозможныхъ отличій. Въ Москвѣ его знали и любили: у него были хорошія средства, красивая жена, обширное родство и знакомство, и жилъ онъ открыто и весело.
Когда онъ вернулся изъ Петербурга, Алгасовъ и Костыгинъ, бывшій въ тотъ день въ Москвѣ, поспѣшили навѣстить его, и съ первыхъ же словъ сталъ онъ изливать передъ ними свою желчь, отводя душу на самомъ мрачномъ изображеніи министерскихъ порядковъ. Друзья приняли въ немъ горячее участіе. Это нѣсколько успокоило его.
-- Просто чортъ знаетъ, что тамъ у нихъ творится, закончилъ онъ и замолчалъ.
-- Ахъ, да, Саша, тебѣ велѣно поклонъ передать, оживленно вдругъ заговорилъ онъ, обращаясь къ Алгасову и таинственно улыбаясь.