-- Мнѣ? Отъ кого? удивился Алгасовъ. Я никого тамъ не знаю!
-- Ну, Саша, я ожидалъ, что у тебя побольше памяти! Неужели ты забылъ уже графиню Евгенію Александровну?
-- Княжна! Она еще помнитъ меня! весь просіявъ, воскликнулъ Алгасовъ, и вся не совсѣмъ еще потухшая любовь его къ этой женщинѣ заговорила въ немъ. Что она, счастлива, хорошо ей? Да говори же!...
-- Княжна!.. со смѣхомъ обратился Бачуринъ къ Костыгину. Всѣ мы, весь московскій свѣтъ, самъ Долгорукій былъ свидѣтелемъ ея сватьбы, а ему и дѣла нѣтъ -- княжна, да и только!
-- Да полно вздоръ молоть, говори скорѣе...
-- Графиня все такъ же хороша, весела и счастлива, окружена толпой поклонниковъ, и... Говорятъ много, всему вѣрить нельзя, но есть одинъ, который имѣетъ успѣхъ, и, могу сказать -- успѣхъ полный...
Весь поблѣднѣлъ Алгасовъ при этихъ словахъ и молча опустилъ голову.
-- Впрочемъ, и судить ея строго нельзя, продолжалъ Бачуринъ. Мужа ея ты знаешь... При всемъ своемъ ничтожествѣ, къ тому же онъ еще вѣчно пьянъ. Я часто видалъ ее у кузины моей, графини Норденъ. Графиня Евгенія Александровна съ удовольствіемъ вспоминаетъ Москву и съ большимъ интересомъ разспрашивала о тебѣ... Велѣла тебѣ кланяться и сказать, что очень, очень была бы она рада, если бы ты навѣстилъ ее въ Петербургѣ... Мой совѣтъ, Саша, поѣзжай-ка ты, вмѣсто того, чтобы ныть да скучать, въ Петербургъ, и, ручаюсь, тебѣ не въ чемъ тогда будетъ завидовать бѣдному графу Николаю Борисовичу, ни даже другу моему Замыцкому...
Еще въ жизнь свою не испытывалъ Алгасовъ подобной муки... Такъ вотъ какъ говорятъ про ту, которая до сихъ поръ, не смотря ни на что, все еще такъ страстно имъ любима, память о которой онъ такъ свято чтитъ...
-- Костя, началъ онъ, собравшись нѣсколько съ духомъ, объ одномъ прошу тебя, не говори мнѣ такъ о ней никогда... Я помню и люблю княжну Елецкую, и помню тоже, что и она меня любила. Да, она любила меня, теперь я не прежній уже мальчикъ и я это знаю, и никакому Сафонову уже не далъ бы я теперь отнять ее у меня. Она любила меня, сама не сознавая этого, ее уговорили выйти за другого, ей не дали заглянуть въ свое сердце, даже напротивъ, всячески, я думаю, отклоняли ее отъ этого, а я, я самъ помогалъ имъ, и въ своемъ горѣ больше всѣхъ виноватъ я самъ. Что прошло, того уже не воротишь, но это была добрая, умная, хорошая дѣвушка, и мнѣ больно, когда про нее такъ легко говорятъ.