-- И что же?
-- Когда я былъ моложе, я вѣрилъ, что найду этотъ petit rien, и всю жизнь посвятилъ исканію... Теперь...
-- Надежда васъ покинула?
-- Нѣтъ, не покинула, но моя-то жизнь ужъ проходитъ, ея ужъ не спасетъ никакое открытіе, и это грустно. Все, что есть у меня, это -- минутное настоящее, и какъ видите, я дѣлаю все, чтобы какъ слѣдуетъ воспользоваться имъ...
Павелъ Николаевичъ посмотрѣлъ на своего собесѣдника и задумчиво покачалъ головой.
И дѣйствительни, недолго продолжалось для Алгасова отрадное настоящее, по крайней мѣрѣ во всей полнотѣ своей первоначальной привлекательности. Постомъ въ Кадомской гимназіи случилась одна изъ обыкновенныхъ школьныхъ исторій: нелюбимый воспитанниками директоръ былъ ими жестоко оскорбленъ.
Это былъ ограниченный, бездушный, сухой формалистъ изъ наводнившихъ тогда наши гимназіи братьевъ-славянъ, только двѣ вещи и признававшій на свѣтѣ: латинскій синтаксисъ, который онъ зналъ наизусть, и министерскіе циркуляры, тоже выученные имъ наизусть. Косоговъ давно уже хлопоталъ о его смѣщеніи, но ничего не могъ подѣлать съ министерскимъ любимцемъ и долженъ былъ терпѣть его.
При первомъ же извѣстіи объ исторіи, Косоговъ немедленно отправился въ гимназію. Его появленія и нѣсколькихъ сказанныхъ имъ разумныхъ словъ достаточно было для возстановленія порядка. Зная, что вся исторія вызвана личностью директора, дѣйствительно невыносимой, Косоговъ, совершенно извиняя въ душѣ гимназистовъ, по возможности постарался смягчить ихъ участь. Благодаря его настоянію, изо всего класса, поколотившаго директора, были исключены только трое, остальные же отдѣлались болѣе легкими наказаніями, а нѣкоторые и совсѣмъ были освобождены отъ нихъ.
Встрѣтившись на другой день съ Алгасовымъ, Косоговъ сказалъ ему:
-- Вотъ что сдѣлали мы вчера: за одного брата-славянина, за его побитую физіономію мы въ конецъ исковеркали жизнь трехъ русскихъ. Куда они дѣнутся теперь изъ шестого класса? А одинъ рѣшительно безо всякихъ средствъ, сынъ бѣдной вдовы чиновницы, живущей грошовой пенсіей... И если бы вы знали, что было мнѣ хлопотъ спасти остальныхъ! Братъ-славянинъ требовалъ исключенія большей половины класса, двѣнадцати человѣкъ... А я только удивлялся, какъ его давно уже не поколотили, этой исторіи я такъ и ждалъ, какъ чего-то неминуемаго.