-- Вы все тотъ же, какъ и девять лѣтъ назадъ! Но вотъ звонокъ. Прощайте, Алгасовъ, можетъ и еще когда-нибудь встрѣтимся... Какимъ-то найду я васъ тогда?

Оставшись одинъ, Алгасовъ долго все думалъ о томъ, что говорилъ ему Вульфъ. Ему стало грустно. "А можетъ-быть и правъ онъ," думалось ему, "можетъ-быть и въ самомъ дѣлѣ, гоняясь за несбыточной химерой, даромъ только разрушилъ я свою личную жизнь и личное случайное свое счастье?"

Между тѣмъ подошло время отъѣзда. Стали съѣзжаться пассажиры, и въ вокзалѣ поднялась обычная передъ отходомъ поѣзда суета.

Въ числѣ пассажировъ была одна молоденькая дама съ милымъ и добрымъ, немного грустнымъ личикомъ, привлекательную миловидность котораго еще рѣзче оттѣняло простое, но изящное и свѣжее, сѣрое холстинковое ея платье.

Алгасовъ ее замѣтилъ и она ему очень понравилась, да и не онъ одинъ съ удовольствіемъ ею любовался. Къ великой его досадѣ, она заняла мѣсто въ дамскомъ купэ.

-- Очень нужно было заводить эти купэ, подумалъ онъ, провожая ее глазами.

Онъ былъ одинъ въ вагонѣ. Усѣвшись у открытаго окна, онъ взялъ-было купленныя на станціи газеты, но снова тутъ овладѣли имъ тѣ же вызванныя Вульфомъ мысли, и невольно сталъ онъ сравнивать свою настоящую жизнь съ того, какою могла бы она стать, если бы покорно пошелъ онъ тогда по широкой и битой, вѣками проторенной дорогѣ.

-- Но вѣдь нельзя же прогнать своихъ мыслей, думалъ онъ, нельзя же заставить себя иначе смотрѣть на вещи или успокоиться на томъ, что разсудокъ отказывается признать за дѣло, и нельзя найти жизни въ занятіяхъ, не имѣющихъ ничего, кромѣ внѣшняго блеска. А что своего могъ я вложить хотя бы и въ Занятія наукой, чтобы они стали дѣйствителнымъ дѣломъ, а не простымъ лишь препровожденіемъ времени или пріятнымъ ремесломъ? Вульфъ говоритъ, что занятія эти били единственнымъ моимъ призваніемъ, которому я не послѣдовалъ, и оттого нея жизнь моя осталась безъ содержанія и цѣли. Нѣтъ, не такъ это: даже и бороться съ призваніемъ, разъ требуютъ этого обстоятельства, и это уже врядъ ли кому по силамъ, добровольно же отказаться отъ того, къ чему зоветъ непреодолимое внутреннее влеченіе, объ этомъ и говорить уже нечего... Да и можетъ ли быть призваніе къ тому, относительно чего не имѣешь своихъ собственныхъ, дорогихъ и завѣтныхъ убѣжденій, тѣхъ убѣжденій, за которыя жизнью жертвуютъ? А съ другой стороны... Да, не лучше ли, если это такъ, если нѣтъ ихъ, этихъ проклятыхъ убѣжденій, и не въ тысячу ли разъ больше удовольствія даетъ дѣло, когда никакая любовь къ нему не заставляетъ тревожиться изъ-за каждаго пустяка, когда относишься къ нему спокойно и безъ волненія, думая объ одномъ скорѣйшемъ только личномъ успѣхѣ и всѣмъ жертвуя ради успѣха, все дѣлая, чтобы угодить большинству и по возможности скорѣе добиться тріумфа и лавровъ... И жизнь, счастливая и покойная, полная славы, блеска и радостей, ожидаетъ подобнаго счастливца... Можетъ, и меня ожидала она, можетъ, и мнѣ была суждена... Блескъ и радости. у Но мало ли и безъ того ихъ въ моей жизни, а удовлетворяли ли они меня? Да, но къ тѣмъ радостямъ, которыя и такъ уже выпали мнѣ на долю, тогда я присоединилъ бы къ нимъ все, что можетъ дать извѣстность и слава: Какое дѣло до цѣны этой славы? Это все*таки была бы все та же слава, такая же блестящая и шумная. А чтоу меня теперь вмѣсто нея? Ничего, ни дѣла, ни жизни, ни даже радостей, какъ есть ничего... Что недолговѣчна была бы она -- это такъ, но не все ли мнѣ равно, етаті ли бы помнить обо мнѣ послѣ моей смерти, ужъ потому не дое ли равно, что и во всякомъ вѣдь случаѣ не оставлю я по себѣ ни славы, ни памяти, да и не мечтаю объ этомъ... Что въ сущности въ монументахъ, даже и самыхъ заслуженныхъ? Вонъ Пушкину монументъ воздвигаютъ, восемьдесятъ, говорятъ, тысячъ будетъ стоить, а Пушкинъ всю жизнь свою бѣдствовалъ и колотился чуть не изъ-за каждаго рубля... Интересно: если бы ему предложили тогда 40.000, по съ тѣмъ, чтобы разъ и навсегда отказаться отъ всякихъ монументовъ?... Что сдѣлалъ бы онъ?... Я думаю -- взялъ бы... Я по крайней мѣрѣ взялъ бы на его мѣстѣ. Все равно, самъ вѣдь своего монумента онъ не видалъ, а его сочиненія -- и безъ монумента все тѣми же всегда останутся они...

Тутъ поѣздъ остановился у станціи съ буфетомъ и Алгасовъ вышелъ, чтобы напиться чая. Уже онъ выпилъ два стакана и стоялъ, закуривая сигару, когда въ залу вошла хорошенькая пассажирка. Она налила себѣ воды и стала пить, машинально обводя глазами комнату. На секунду равнодушный взглядъ ея остановился между прочимъ и на Алгасовѣ. Затѣмъ она поставила стаканъ и вернулась въ вагонъ.

Алгасовъ, пристально за нею слѣдившій, не пропустилъ этого взгляда. И невольно подумалось ему, что если бы иначе направилъ онъ свою жизнь, еслибы дороже оцѣпилъ не мечту свою, а то, что дѣйствительно дорого въ этомъ мірѣ -- быть-можетъ, и взглядъ хорошенькой незнакомки не былъ бы тогда такъ равнодушенъ...