-- Cajusvis hominis est еггаге... обыкновенно говорилъ въ такихъ случаяхъ Алгасовъ, уступая доводамъ губернатора.
А если губернатору случалось отказаться отъ своего мнѣнія и согласиться съ Алгасовымъ, онъ заканчивалъ споръ словами:
-- Ну, дѣло ужъ извѣстное, не ошибается только тотъ, кто ничего не дѣлаетъ. На этотъ разъ вы правы, пусть по вашему и будетъ.
Во всемъ шли они рука объ руку, и губернаторъ зналъ цѣну своему даровитому помощнику. Но чѣмъ онъ особенно дорожилъ въ Алгасовѣ -- это рѣдкой его способностью вліять на общество. Гораздо ближе губернатора стоявшій къ обществу, всѣми въ немъ любимый и къ тому же обладавшій даромъ увлекательнаго краснорѣчія, лучше даже самого Осоцкаго умѣлъ Алгасовъ проводить въ обществѣ его взгляды и подготовлять сочувственный пріемъ его проэктовъ и плановъ. Осоцкій часто пользовался въ этомъ содѣйствіемъ Алгасова -- и всегда съ успѣхомъ.
И это касалось не одной только узко-оффиціальной, служебной сферы ихъ дѣятельности: одной изъ главныхъ задачъ Осоцкаго было пробужденіе дремлющаго провинціальнаго общества, онъ хотѣлъ поднять его умственное развитіе, хотѣлъ вызвать среди него интересъ къ наукѣ, искусствамъ и серьезнымъ общественнымъ вопросамъ. Горячо сочувствовалъ ему въ этомъ Алгасовъ и дѣятельно тотчасъ же принялись они работать въ этомъ направленіи. Было, напр., рѣшено устройство выставки картинъ и другихъ предметовъ искусства, разсѣянныхъ по рукамъ мѣстныхъ помѣщиковъ, и Алгасовъ собирался такъ составить каталогъ этой выставки, снабдивъ его подробными историческими и критическими примѣчаніями, чтобы ясно было какъ значеніе выставляемыхъ предметовъ, такъ и мѣсто ихъ творцовъ въ исторіи искусства. Затѣмъ предположены были два Общества, одно -- Музыкально-драматическое, другое -- Историческое, задачей котораго было бы всестороннее изученіе края въ его настоящемъ и прошломъ, раскопка имѣвшихся въ губерніи кургановъ и основаніе музея, гдѣ, кромѣ предметовъ выдающагося общечеловѣческаго интереса, буде таковые окажутся, было бы собрано все, касающееся губерніи, по возможности полныя коллекціи историческія, этнографическія, зоологическія и проч. Музей этотъ долженствовала дополнять библіотека, преимущественно посвященная всему, напечатанному и написанному о Гурьевской губерніи: изъ книгъ, постороннихъ ей, въ библіотеку эту, по мнѣнію Алгасова, должны были приниматься лишь выдающіяся сочиненія міровыхъ геніевъ, творцовъ человѣческой культуры, да развѣ еще избранныя художественныя изданія. Предполагалось, что Общество и само будетъ издавать свои "Труды" и Алгасовъ уже подготовилъ-было матеріалы для первыхъ ихъ книжекъ -- но кромѣ того Осоцкій и Алгасовъ задумали также вызвать появленіе въ Гурьевѣ свободной, не-оффиціальной газеты: шли даже переговоры съ ея будущимъ редакторомъ, которому Алгасовъ обѣщалъ и личное свое участье въ его изданіи.
И мѣстное общество сочувственно отозвалось на призывъ губернатора: желающіе быть членами обоихъ Обществъ тотчасъ же явились во множествѣ, явились и пожертвованія для будущаго музея; между прочимъ, одна старая помѣщица передала въ него черезъ Алгасова цѣлую груду старыхъ фамильныхъ своихъ бумагъ, среди которыхъ, кромѣ множества любопытныхъ и цѣнныхъ писемъ, автографовъ и историческихъ документовъ, Алгасовъ нашелъ еще не изданную собственноручную рукопись Шлецера, бумаги и рукописи шведскаго оріентолога прошлаго столѣтія, Біеристаля, и наконецъ -- что особенно его обрадовало -- подлинную секретную инструкцію Александра I одному изъ нашихъ посланниковъ того времени, дѣду помѣщицы. Нигдѣ еще не напечатанная, инструкція эта ярко обрисовывала отношенія между Александромъ и Наполеономъ послѣ Тильзитскаго мира и главное -- тѣ способы, которыми пользовался Наполеонъ для обвороженія довѣрчиваго Александра: исторія говоритъ намъ, въ какомъ отчаянномъ положеніи былъ Наполеонъ въ концѣ кампаніи 1809 года и какъ самъ, не менѣе Австріи, нуждался онъ въ скорѣйшемъ заключеніи мира, а между тѣмъ собственноручнымъ письмомъ, написаннымъ наканунѣ подписанія трактата, онъ извѣщалъ Императора Александра, что изъ уваженія лишь къ нему и по его желанію сохраняетъ онъ существованіе Австрійской Имперіи и соглашается на "весьма умѣренныя" условія Вѣнскаго мира -- и, повидимому, Александръ искренно этому вѣрилъ... Открытіе этого документа привело въ восторгъ Алгасова и показало ему, сколько любопытнаго можно надѣяться найти по разнымъ захолустнымъ помѣщичьимъ усадьбамъ.
Какъ и ожидалъ онъ, служба не слишкомъ обременяла его доставляла ему достаточно времени для свѣтской жизни. А общество въ Гурьевѣ было большое, много молодежи, много богатыхъ помѣщиковъ, и жилось тамъ очень весело. Алгасовъ скоро же со всѣми перезнакомился и прекрасно устроился въ Гурьевѣ. У него была большая и хорошо обставленная квартира. Изъ Веденяпина онъ выписалъ повара, прислугу и лошадей, изъ Москвы -- запасъ дорогого вина и настоящихъ сигаръ. Нечего и говорить, что въ обществѣ приняли его болѣе, чѣмъ радушно, а его личныя качества окончательно снискали ему всеобщее уваженіе и любовь. Не прошло и мѣсяца, какъ онъ поселился въ Гурьевѣ, а онъ сталъ уже однимъ изъ извѣстнѣйшихъ и любимѣйшихъ членовъ тамошняго общества.
Какъ и вездѣ, и здѣсь особенно любили его и дорожили его обществомъ дамы: Алгасовъ сразу же сталъ общимъ ихъ любимцемъ и кумиромъ. Между ними было много молодыхъ и красивыхъ, нравы въ Гурьевѣ были не строгіе, и съ этой стороны жизнь, повидимому, улыбалась Алгасову. Двѣ-три дамы и дѣйствительно ему нравились, и онъ шутя за ними ухаживалъ, съ удовольствіемъ ими любуясь. Одновременное это ухаживанье за нѣсколькими женщинами, изъ которыхъ рѣшительно не зналъ бы онъ, которой отдать предпочтеніе, сплетеніе при этомъ всевозможныхъ веселыхъ и игривыхъ случайностей, шутки, намеки, нечаянныя встрѣчи, веселые часы въ обществѣ нравившихся красавицъ, мелочные знаки возраставшаго вниманія этихъ послѣднихъ, сказывавшіеся то нечаянной теплотой, то внезапной ревностью -- все это красило и безъ того уже веселые, полные дѣла и удовольствій дни Алгасова.
Но изо всѣхъ Гурьевскихъ дамъ самое сильное впечатлѣніе произвелъ онъ на губернаторшу, рѣдкой красотой которой и самъ не мало любовался. И красота его нравилась Людмилѣ Алексѣевнѣ, и особенно привлекали скучающую барыню его веселье и всегда одинаково интересный и оживленный разговоръ. Алгасовъ скоро же замѣтилъ ея вниманіе, но, нисколько съ своей стороны не раздѣляя ея чувства, еще менѣе былъ онъ способенъ изъ пустого тщеславія или прихоти навсегда испортить жизнь другого человѣка. Между тѣмъ, ежедневно бывая въ домѣ губернатора, принятый у Осоцкихъ, какъ свой, поневолѣ часто видался онъ съ Людмилой Алексѣевной, и много ловкости и такта требовалось ему, чтобы, сохраняя прежнія близкія отношенія къ семейству губернатора, не оскорбляя и не отталкивая Людмилы Алексѣевны и ничего не обнаруживая, въ то же время заставить ее отказаться отъ опасной игры. Это удалось ему. Они остались друзьями, и въ этой дружбѣ, которую Алгасовъ постарался лишить всякаго намека на чувство, болѣе нѣжное, въ ней замеръ начинавшійся и еще не успѣвшій развиться капризъ Людмилы Алексѣевны. Но все-таки быстро мелькнувшее чувство это не прошло совсѣмъ безслѣдно: особый какой-то нѣжный оттѣнокъ придало оно установившейся между ними дружбѣ и оно же сказывалось въ томъ полу-ревнивомъ любопытствѣ, съ которымъ Людмила Алексѣевна слѣдила за Алгасовымъ и разспрашивала его о его увлеченіяхъ и побѣдахъ, непремѣнно желая быть повѣренной его гурьевскаго романа. Видно было, что вспыхнувшій огонекъ, если и погасъ, то не совсѣмъ и еще тлѣлся подъ пепломъ, и если бы явилась ему пища -- снова и легко возгорѣлся бы онъ...