Но вотъ раздались неистовыя рукоплесканія: водевиль кончился. Людмилѣ Алексѣевнѣ подати на сцену нѣсколько букетовъ и лавровый вѣнокъ. Подалъ и Аршеневскій свой знаменитый букетъ.
Въ публику проникли уже слухи о его подношеніи, и всѣ, имѣвшіе хоть какую-нибудь связь съ гурьевскимъ свѣтомъ, отправились въ гостиннуго, любоваться дивнымъ цвѣткомъ. И онъ дѣйствительно этого стоилъ: изъ нѣжной зелени тропическихъ папортниковъ рѣзко выступалъ онъ своеобразной и яркой, никѣмъ еще здѣсь невиданной красотой своей.
Людмила Алексѣевна держала букетъ и съ восторгомъ разсматривала цвѣтокъ. Страстный любитель цвѣтовъ, Аршеневскій стоялъ возлѣ и съ гордостью и вмѣстѣ съ невольной грустью глядѣлъ на знаменитое произведеніе своихъ теплицъ.
Людмила Алексѣевна горячо поблагодарила его: она понимала, какую жертву принесъ для нея старый цвѣтоводъ. Вполнѣ вознагражденный ея восторгомъ и благодарностью, Аршеневскій нѣсколько разъ поцѣловалъ ея ручку, повторяя, что это ничего не значитъ, что для ея удовольствія и не это еще готовъ бы онъ сдѣлать...
Въ залѣ между тѣмъ поспѣшно убирали стулья, готовя ее для танцевъ. Военный оркестръ, перемѣстившійся съ хоръ на сцену, настраивалъ инструменты. Изъ бывшихъ въ Собраніи зрителей всѣ почти остались, одни танцовать, другіе смотрѣть на танцующихъ.
Посмотрѣвъ на цвѣтокъ, который заинтересовалъ и его, и поздравивъ. Людмилу Алексѣевну съ блестящимъ успѣхомъ, Алгасовъ отошелъ отъ нея и направился въ боковыя залы Собранія, куда, въ ожиданіи танцевъ, перешла покамѣстъ публика.
Онъ скоро отѣискалъ Надежду Ѳедоровну. Высокую и скорѣе видную, чѣмъ стройную, ее легко было замѣтить: окруженная толпой своихъ поклонниковъ, стояла она у входа въ главную залу и весело съ ними говорила.
Не подходя еще къ ней, Алгасовъ остановился въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нея и сталъ наблюдать за нею. На ней было свѣтло-коричневое шелковое платье, хорошо и со вкусомъ сшитое и, какъ и первое, также красиво облегавшее роскошную ея фигуру, обрисовывая всѣ ея формы: это необычайно къ ней шло, еще во много разъ соблазнительнѣе дѣлало это ее... Четырехъ-угольный вырѣзъ, какъ тогда носили, полуоткрывалъ ея грудь. Ея движенія были красивы и свободны и въ этой-то ихъ свободѣ таилась одна изъ главныхъ ея прелестей. Всѣ черты ея были крупны, большіе синіе глаза, полныя, румяныя щеки, толстыя чувственныя губы, но все, и порознь, и вмѣстѣ, было хорошо, все говорило о здоровья и молодости и невольно останавливало на себѣ взоры, даже бросалось въ глава своей яркой красотой. Густые темно-каштановые волосы украшали ея голову. Мелкіе волосики, выбившіеся изъ прически, слегка завиваясь, какъ туманомъ, покрывали верхнюю часть ея лба, и это тоже очень къ ней шло.
Ея красивые глаза не отражали никакой мысли, ни особаго ума, но много жизни, много молодого веселья и безпечной жажды наслажденій свѣтилось въ нихъ, и вотъ этотъ-то взглядъ ихъ, соединяясь съ ея красотой, такой чувственный оттѣнокъ придавалъ и самой этой красотѣ ея, рѣзко въ ней выставляя не человѣка, а только женщину.
Съ минуту такъ стоялъ передъ ней Алгасовъ, потомъ медленно пошелъ къ ней, не спуская съ нея глазъ. Надежда Ѳедоровпа обернулась въ его сторону и привѣтливо ему улыбнулась.