-- Понимаю ваши сомнения, Людвиг, -- возразила с живостью Зильда. -- Но вы не имеете понятия об этой громадной лиге, носившей прежде название Башмака, потом бедного Конрада, и которая, охватив всю Германию, наконец, как огонь из-под пепла, вспыхнет когда-нибудь чистым и ярким пламенем. Позвольте же объяснить вам, граф, к какой цели стремится этот союз, и какими громадными средствами уже он располагает, которые вскоре сосредоточатся в ваших руках... Я...
-- Нет, -- прервал ее граф. -- Ни слова более об этом. Я -- верноподданный его величества, и ничто в мире не заставит меня поднять против него знамя мятежа.
-- Но не он ли осудил тебя, не он ли лишил тебя богатства, чести и травил тебя, как дикого зверя?
-- Не вы ли сами объяснили мне сейчас, что обманутый ложными доносами, он должен был обвинить меня в убийстве и в государственной измене?
-- Тебе никогда не удастся доказать своей невинности.
-- Я это знаю.
-- Что же у тебя за цель?
-- Цели у меня нет, Зильда; я уже достиг той степени несчастья, когда сердце уже не имеет ни желаний, ни опасений. Жизнь мне ненавистна; если бы я не дал слова в гостинице "Золотого Солнца" придти к тебе, то я давно бы уже оставил Германию, чтобы найти смерть на поле битвы.
-- Зачем так отчаиваться в будущем? Послушай, Людвиг: до сих пор обвинители твои не хотели выслушать тебя. Сделавшись же главой евангелической конфедерации, тебе придется не просить -- а повелевать. Можно было отказать в справедливости бедному рыцарю, который, кроме своей невинности, ничего не мог представить в свою защиту, но предводителю могущественной армии достаточно будет произнести одно слово, чтобы оправдать себя и заставить повиноваться.
-- Не возвращайтесь к этому предмету, Зильда, -- сказал граф, -- я повторяю вам, что не могу принять вашего предложения.