Обѣдъ кончился къ восьми часамъ и маленькая компанія пѣшкомъ направилась изъ приходскаго дома въ одну залу по сосѣдству, нанятую для митинга хоровъ, образованныхъ различными женскими клубами въ Лондонѣ. Концертъ и конкурсъ уже начался, когда викарій съ своимъ обществомъ вошелъ въ освѣщенный залъ, биткомъ набитый народомъ. Но для м-ра Кумберлэнда и его друзей приготовлены были мѣста по срединѣ зала напротивъ эстрады.
Хоры выстроились полукругомъ, какъ зрители въ греческомъ театрѣ. Было всего восемь хоровъ, насчитывавшихъ въ общей сложности слишкомъ двѣсти дѣвушекъ, и хористки каждаго отличались особаго цвѣта шарфомъ, спускавшимся отъ плеча въ таліи. Эти яркіе шарфы на темныхъ платьяхъ придавали видъ однообразія всему костюму. Глазъ едва различалъ темнобурыя или выгорѣвшія черныя, полинялыя, темно-оливковыя или сѣрыя поношенныя платья изъ дешевой матеріи. Веселыя лица, тщательно причесанные волосы различнаго цвѣта, начиная изсиня-черными и продолжая всѣми оттѣнками русыхъ, золотисто-каштановыхъ, рыжихъ и бѣлокурыхъ какъ ленъ, голубые и желтые, зеленые и розовые и фіолетовые шарфы сообщали группамъ хористокъ оживленіе и живописность.
При такой обстановкѣ и благодаря улыбающимся и веселымъ лицамъ казалось, что Лондонъ кишитъ красавицами, которыя наполняютъ собой женскіе клубы. Общій эффектъ былъ отличный. И когда всѣ эти голоса стройно грянули и соединились въ Менхельсоновскомъ "Привѣтствіи", Джерардъ почувствовалъ внезапный приливъ симпатіи, отъ которой навертываются непрошенныя слезы на глаза.
Послѣ пѣнія соединенными силами всѣхъ хоровъ, они раздѣлились и каждый пропѣлъ особую пѣсню. Одинъ изъ этихъ хоровъ, образовавшійся изъ членовъ клуба въ Чельси, именовавшій себя честолюбивымъ названіемъ хора св. Цециліи, показался Джерарду лучше всѣхъ другихъ. Онъ пропѣлъ пѣсню "Wanderer" Шуберта, съ англійскими словами, и Джерардъ нашелъ, что многіе голоса въ этомъ хорѣ были прекрасны и показались ему задушевнѣе иныхъ прославленныхъ сопрано изъ Италіи, Америки и Австраліи.
Мечтательно глядя на толпу лицъ, возвышавшихся предъ нимъ полукругомъ, Гиллерсдонъ внезапно замѣтилъ одно нѣжное и задумчивое личико, болѣе блѣдное, чѣмъ всѣ остальныя, хотя блѣдность вообще отличительная черта въ лицахъ лондонскихъ работъ дѣвушекъ. Это лицо, разъ приковавъ къ себѣ его вниманіе, выдѣлялось особенно рельефно и неотразимо изъ толпы другихъ. То было лицо, преслѣдовавшее его со времени странной ночи, проведенной имъ на квартирѣ Юстина Джермина, лицо дѣвушки за швейной машиной.
Когда пѣніе окончилось, онъ спросилъ лэди Дженъ, сидѣвшую рядокъ съ никъ:
-- Въ хорѣ Чельси я замѣтилъ дѣвушку съ очень миловиднымъ, но очень печальнымъ личикомъ; вы не знаете, кто она?
-- Я думаю, что знаю, о комъ вы говорите. Можете вы указать мнѣ ее?
Онъ сосчиталъ число рядовъ и головъ и указалъ мѣсто, гдѣ стояла дѣвушка, лицо которой обратило на себя его вниманіе.
-- Разскажите мнѣ о ней все, что вамъ извѣстно,-- просилъ онъ.